Стих1: У ног забытого кумира

– Что за ветр пригнал тебя в это место? И если ты бежишь от смерти, то зачем поспешаешь во тьму, где она чинит свои сети? Если же ты идёшь смерти навстречу, то отчего озираешься по сторонам, как беглец? – проговорил человек и умолк, как умолкает умеющий слушать.

Глубокий снег уже тускнел, готовясь отражать свет луны. Путнику пришлось обернуться на голос. На лесной прогалине между глухих деревьев стоял человек с сонной головой и красной кожей на руках.

Путник хотел было пройти мимо, но видя, что человек молчит, как молчат умеющие задавать вопросы, отвечал:

– Не от мудрости ты спрашиваешь это. Я бегу от усталости и духоты, которая хуже и удушливей страха и холода, потому я спешу во тьму. Но я озираюсь на темные пугающие деревья, как озираются не трусливые, но как любящие жизнь — любопытно и пританцовывая. Так уходят от всего больного ко всему высокому.

И ветер выл.

Человек, исторгая ноздрями туман в морозный воздух, приблизился к путнику.

Солнце уже скрылось за стеной деревьев, но по облакам было видно, что оно ещё не покинуло этот мир.

Человек, сощурив глаза, всмотрелся в лицо путника, и так говорил к нему:

– Я узнал тебя по твоим словам и следам — они мне знакомы: такие как ты оставляли их здесь прежде, – с этими словами он наступил на ещё не засыпанные снегом следы, уходящие в темноту леса. – Значит и ты идёшь в старый храм к ногам кумира, что каменной статуей стоит в нем.

– Ты мудрее тех, кто живёт в городах — близоруких и болтливых, всегда говорящих «слишком» и «к чему это?». Тех, что прозвали меня больным и чудаком, потому что не знают они языка молчаливых. Они так же говорили меж собой: «Все живое — говорит, все мертвое — молчит. Этот путник — мертвец», и мигали глазами. Но разве не молчаливо все, что много знает и потому хранит секреты?

Так они медленно пошли рядом, вдоль быстрой лесной реки, затем что путнику стал любопытен человек.

Вечерний ветер нёс запах холода, и река приятно пахла промерзшими водорослями.

– О, путник, мне известны те люди, сидящие в бродящем болоте из тепла и суеты. И я знаю их близорукую мудрость. Они хотят иметь все, потому что боятся желать по-настоящему. Они любят жить в тесноте, потому что свобода пахнет холодом, который сечет их ноздри. Они ищут миражи, и затем мигают глазами, чтобы не заметить двойственности и подмены.

И путник видел, что человеку приятно говорить это.

– Ты правильно разглядел их глупость. Но разве и ты не близорук, раз кроме чужой глупости ты ничего не разглядел и по этому вторишь все время: «ничего нет»? И разве не сонлива твоя голова и не красны твои руки от того, что ты сидишь здесь неподвижно и только запасаешь, говоря: «чтобы жить, мне нужно есть». Таких я ещё называю «человек, который хочет есть больше чем жить». Я прочел тебя по твоему довольному в грусти голосу — ты половинчат, потому что ты хороший ломатель, но плохой строитель. По этому ты здесь, отстранен от людей но среди них, потому что тебе нужно говорить «нет» глядя на них. Ибо твое имя nihil.

Тогда они подошли к концу прогалины, туда, где начинался лес. Облака уже гасли, и человек, смутившись словам путника, поворачивая назад, заговорил:

– Так я скажу тебе напоследок: для тебя, идущего к кумиру, у меня есть мудрый вопрос и ещё мудрый ответ: разве не выдумал человек кумиров, истину, красоту и плохое с хорошим, и разве не значит это, что этих вещей не существует. И вот тебе мудрый ответ, – человек поднял голову к небу, – видишь? ветер летит и ему всё равно.

Сказав это, человек поспешил вернуться в свое жилище, стоящее посреди прогалины, потому что солнечный свет смерк, заставляя напрягать взор и слух, и снег требовал от мускул много крепости.

Путник же снова зашагал один по густому лесу. Он глядел на то как ветер летит над деревьями и дивился, говоря меж собой: «как этот человек может не знать о различии между  в ы д у м а т ь   и   н а й т и?»

И ветер выл, и кроны деревьев внимали ему.

Ночь же была темна и опасна, но не темнотой и оврагами, а сонливостью. Поэтому путник был рад ещё, когда до его слуха долетал вой волков и клацанье челюстей, заставляя его ноги идти быстрее.

Так он шел, плохо различая местность. И следы, оставленные здесь другими, вели его.

Путник дошел до большой поляны не прежде чем настало утро. Он пытался запомнить в себе ночь, говоря так: «Много звёзд было в этой ночи, и столько же чувств и делания. И мои ночные глаза видели много вокруг и внутри. Но утренние глаза уже видят иначе. О, как хочу я запомнить в себе ночь!» Но ночь исчезала из него. Оглянувшись он заметил, что может видеть ее только утренними глазами и понял, что он прошел ее насквозь, до конца.

На поляне, освобождённой от всякого частого дерева и куста, и иного растения, мешающего ходить, [стоял; остановился; замер] Кумир. Под ноги каменной статуи положен был синий пьедестал, который сейчас был весьма высок. И по всем сторонам от него — руины храма: обломки колонн и пилястр, и земля была полом в том месте, и стены не имели в себе камня. И разбросанные части их уже поросли мхом и травами, и снег укрыл их.

Под одиноким раскидистым деревом сидел преподобный. Завидя идущего путника он так говорил к нему:

– Кто идёт там, меж деревьев и снегов так легко — толи конь, толи тень?

Он отвечал ему:

– Тот, кого называют путником, потому что он хорошо молод, чтобы быть нежным с весной, и достаточно мудр, чтобы любить осень, по этому может идти и знает куда.

– Все мы, пришедшие сюда, любим дороги.

И ветер выл, и облака были послушны ему, и Кумир стоял посреди руин.

Преподобный, посмеиваясь себе в бороду, пытался поднять обломок стены и составить камень на камень, чтобы так сослужить Кумиру. И видя, что камень тяжел, подозвал к себе путника. Он же, пройдя по следам, что весь его путь шли прежде него к ногам кумира, встал на большей камень и воскликнул:

– Оставь, преподобный! Славно видеть эти руины! Воистину, стенам, воздвигнуты вокруг бога надлежит рухнуть. Я рад видеть, что дом этого кумира разрушен, и теперь проходимцы не могут придти сюда затем, чтобы укрыться от северных ветров. И пусть дух носиться над водой и собирает избранных!

Преподобный, услышав слова его, смутился и посыпал себе голову снегом.

– Что говоришь ты? Или ты не знаешь, что воздержание воспитывает преданность и веру, а благой страх не дает воздержанию прорости гордыней? и по сему нельзя, чтобы храм, хранящий в себе благой страх, рухнул?

– Ах, преподобный. Люди слишком привыкли к тому, что истина приходит из пещер. К чему благой страх? — не лучше ль поддаться ветру. И не из-за благого страха ли я шел весь путь по ч у ж и м следам?

Преподобный, удивившись словам его, говорил:

– Зачем же ты пришел сюда? к этому кумиру?

– Чтобы оставить следы на его могиле. Я пришел, чтобы пройти мимо. Ибо где кончаются следы, там начинается «настоящий путь».

Сказав так, пошел он туда, где начинался густой лес и впереди небыло следов.

И Преподобный говорил ему в с л е д:

– Твоя гордость ведет тебя во тьму. Безумец, ты потеряешь и то, что имеешь.

И холодный воздух обжигал лицо.

Пктник же отвечал:

– Галилеянин был неправ: лучше называться Безумец, нежели Рака.

И ветер выл, и облака были послушны ему, и путник шел среди снегов

 

 

1

Добавить комментарий

Поделись публикацией и получи баллы:

Авторизация
*
*
Регистрация
*
*
*
Пароль не введен
*
Генерация пароля