Время всё решить…

Добавлено в закладки: 0

 

Наташе Шевченковой, на память.

 

Они потерялись. Водитель, он же оператор Дима, остановил автомобиль. Наташа достала сотовый телефон. Гудошников вышел из машины в пасмурный день. С наслаждением закурил. Март. Спрятать чернила и улыбнуться…

Вокруг были высокие коричневые заборы, крыши дач, черные настороженные деревья, тревожная «литературная» тишина.

Переделкино.

Гудошников представил себе этих писателей и поэтов одинаково бездарных и по-разному одарённых, номенклатурных, штатных, внештатных, заштатных и в штатском, которым Советская власть дала эти участки, заборы, дачи, ордена, распределители, медали, поликлиники, астрономические гонорары, «дома творчества». Он представил всех этих поэтов и писателей, на которых Советская власть обратила внимание, которых приглашала на съезды, допросы, пленумы, вербовку, симпозиумы, пытки, заседания, расстрелы. И почти дружной вереницей они все алчно повлеклись за Синей гонорарной Птицей…

– Коричневый? – кричала в сотовый телефон Наташа, – так тут все заборы коричневые! Высокий? Так тут все заборы высокие! Номер восемьдесят восемь? Так тут все номера…

Они приехали на дачу к сыну известного актера, в Переделкино. Идея была блестящая, снять уже взрослых детей известных актеров для фильма о замечательном Григории Горине. И уже солидные в общем Олежек, Катенька, Васечка, Леночка и Аленка скажут всё, что они хотели бы сказать о «дяде Грише Горине». Днями, когда они придумывали концепцию фильма, Наташа пытала Гудошникова:

– Подскажи, что мне с ним делать?

Наташа, приехавшая в Москву из Воркуты, пыталась наладить личную жизнь с почти сорокалетним «не человеком, но коренным москвичом», Стасиком.

– Он с мамой и с папой живет. Он мне говорит: «Я коренной москвич, извини», я его спрашиваю: «Ты меня любишь?», а он отвечает: «Не знаю», я его спрашиваю: «Как ты представляешь наше будущее?», а он мне отвечает: «Я не знаю», я его даже не спрашиваю: «Хочешь ребенка?», потому что ему самому ещё девять лет…

– Поживите вместе, – советовал Гудошников, – и многое тут же прояснится.

– Это как?

– Ты не знаешь, как мужчина и женщина живут вместе?

– Это сарказм?

– Ты же снимаешь квартиру, пусть Стас к тебе переедет.

– С ума сошел? Стасик никогда не уедет от родителей!

– Ты переезжай к… Стасику.

– Его мама против. Она говорит: «Невестой у моего Стасика может быть только москвичка», а я ей отвечаю: «Я уже давно жена Стаса». В этом месте его матушка делает огромные глаза, будто не понимая, и говорит мне про себя, чеканя буквы взглядом: «Незаконная!»

– Понимаю.

– Словом, ты отказываешься помочь?

– Нет! То есть – да!

– …да где этот восемьдесят восьмой номер? – возмущенно кричала в трубку Наташа.

– Да вот же! – Гудошников ткнул сигаретой в огромную белую цифру «88».

– Мы у цели! – закричала Наташа. – Отворяйте ворота!

В обширном дворе застоялись два дорогих автомобиля. «Как сменная обувь в школе, – подумал Гудошников, – чем же нынче заняты эти актеры, которые покупают такие машины и такие дачи?»

Дача была просторная, двухэтажная, с огромной верандой. Неприятно пахло собакой. Сын известного актера был ещё молодым, но уже изнуренным жизнью, небритым человеком с облезлой головой. Он безвольно двигался по комнате. Заставляя себя, протягивал для рукопожатия равнодушные пальцы. Полулежа, устало сидел в кресле. В страшном напряжении выстраивал из слов корявые фразы. Был небрежно косноязычен, путал родовые окончания, не различал множественное и единственное число.

«Ужас, – думал Гудошников, стараясь понять смысл сказанного сыном известного актера, – это же сколько мне монтировать придется, вырезая паузы, мычание и бесконечные «э-э-э» а-ля Иосиф Бродский».

Ноги Гудошникова брезгливо обнюхали. Это была собака сына известного актера, огромный задумчивый сенбернар с равнодушной физиономией, с красноватыми внимательными глазами.

– Не волнуйтесь, – вяло успокоил Гудошникова сын известного актера, – он вас не укусит. Если вы вдруг не побежите. Вы же не собираетесь бежать вдруг?

– А не вдруг?

– Что?

– Нет, – Гудошников вздохнул, – побег – это не моё.

– И в глаза ему не смотрите. Он не любит. Его зовут Патрик.

Гудошников торопливо отвел взгляд от огромной морды Патрика.

– Мы закончили?

– Да.

Сын известного актера рассказал какой-то былинный исторический анекдот про «дядю Гришу». Про то, как дядя Гриша и «еще один писатель и еще один сценарист поздно вечером заказали, соображая на троих, ужин в номер. И вот им принесли ужин. И ресторан при гостинице закрыли. И тут же выяснилось, что всё есть, кроме ложек и вилок. А есть очень хотелось. Приятели, почесывая затылки, стали думать, чем же им есть?»

– Но решение пришло в голову именно дяде Грише…

Гудошникову стало неловко, он помнил другую версию этой «бородатой» истории. Но там речь шла о профессорах…

– Нет, вы скажите, чем они ели, чем?

Никто не знал, чем.

– Они ели, – улыбаясь, сын известного актера взял долгую «мхатовскую» паузу, – очками! Они все были в очках, очками и ели, правда, это смешно?!

«Все умности в этом мире совершаются с легкой улыбкой как будто бы превосходства, – подумал Гудошников, – серьезнее, господа, серьезней!» Тем более, что Горин, судя по фотографиям, редко носил очки.

Общество принужденно и осторожно расхохоталось. Патрик, предупреждая, гавкнул. Мгновенно наступила тишина. Сын известного актера, не чинясь, предложил чай.

– Выпьете на дорожку…

Гудошников не хотел, хотел скорее выйти на воздух и закурить, наконец, но, проклиная свою деликатность, он согласился. Чай готовился целую вечность: то сын известного актера забыл добавить в чайник воды, то мучительно долго искал пакетики с чаем, затем сахар. Рубеж лимона не был взят, сын известного актера, встав на цыпочки, импотентно матерясь, потерялся в просторах гигантского холодильника. Рядом пристроился Патрик, он с деланно отстраненным интересом рассматривал кусок ветчины…

– Ничего, я без лимона, – Гудошников спас сына известного актера, обращаясь непосредственно к его босым желтым пяткам.

– И мы, – торопливо сказала Наташа, кивая на оператора Диму.

– Снято! – подтвердил оператор Дима. – Без! Мы кино однажды без плёнки сняли, режиссер Немых купался тогда в фонтане без штанов, а уж чай без лимона…

– И хорошо, – обессиленно сказал сын известного актера, в тяжелых раздумьях выныривая из холодильных недр на поверхность.

В торопливом молчании они выпили чай. Сын известного актера с облегчением проводил их до высоких коричневых ворот. Все радостно попрощались. Патрик одобрительно гавкнул.

В машине, на обратном пути Гудошников открыл сценарий. Вписал на полях цифру – свой гонорар за этот фильм. Вычел деньги за съемную квартиру. Вычел деньги для мамы. Вычел деньги за телефон. Деньги на еду «по остаточному принципу». Сумма уменьшалась, и Гудошников физически почувствовал свою конечность и свою зависимость от суммы. Вспомнил, как однажды он видел рукопись Александра Пушкина и колонки цифр рядом с божественными стихами. Гонорар. Минус деньги на содержание квартиры. Минус деньги на платья для жены. Минус деньги для… Минус. Минус. Минус…

Наташа дремала, положив голову на его плечо. Гудошников думал о том, что деньги за ещё не сделанное документальное кино «Дядя Гриша Горин» уже расписаны. В плюсе – крохи, пыль. Как быть? Как жить? Завтра суббота. Высплюсь. Утро. Сварю кофе. Приду в себя. Сигарета. Подумаю. А дальше? Воскресение. Будет время всё решить. А потом? Кино. Музыка. Книги. Выходные, как новая жизнь. Сосредоточусь, запишу. А затем? Есть время. Есть кофе и есть сигарета. Но не думалось. Не решалось. И не записывалось. Тупиковый для самоубийц вопрос: как быть? Безуспешно догоняя жизнь, поволочи ещё чуть-чуть ноги. Докучливо доживи привычками, заменившими всё: кофе, сигареты, «подумать». Книги. Музыка. Кино. Помнишь? Плохая новость – для неудачника ты не слишком талантлив, вспомни Ван Гога. Или Андрея Платонова. Хорошая новость – скоро начнется естественный процесс распада. Мир не без добрых смертей. Подожди. Скоро.

В полусне Наташа потянулась, прижалась плотнее и вложила ему в руку теплую еловую шишку:

– Сувенир тебе. Из Переделкино…

От шишки еле слышно пахло подтаявшим снегом, одиночеством преданной елки, послесловием Нового года и еще чем-то непередаваемым, и оттого щемящим…

– Спасибо.

– Гудошников, отчего ты не зовешь меня замуж? – Наташа спросила, не открывая глаз.

– Знаешь, – он перестал дышать, – есть вопросы, которые нельзя задавать.

– На все вопросы можно ответить, если ты умный… Кстати, про ум! Ты подумай, я снимаю квартиру, ты снимаешь квартиру, а зачем нам снимать две квартиры? Вдвоем легче снимать одну квартиру.

Гудошников осторожно выдохнул. Сжимая шишку до приятной колкости в ладони, он плюсом выписал на полях сценария новую цифру – зарплату Наташи. Суммировал со своими деньгами. Получилось не так чтобы много, но и не мало.

– Я подумаю.

– Подсчитал? Умница! А лет через сто, голодая и не покупая тебе сигареты, мы накопим на собственную однокомнатную квартиру и повесим на дверь жестяной гудок и табличку: «Гудошниковым звонить 8 1/2 раз». И заживем! Хорошо я придумала?

За окнами их автомобиля суетливо убегали в прошлое коричневые заборы и призраки Нобелевских премий, крыши дач и физиономии скучающих собак, чёрные настороженные деревья и выцветшие вчерашние облака, конюшни дорогих автомобилей, водка и борщ, доносы и романы, награжденные и расстрелянные, баки для мусора, двоеженцы и повесившиеся, чай без лимона, осведомители и любовницы…

Наконец, на подъеме крутого маршрута мелькнул указатель: «Переделкино» – американские горки русских писателей закончились. Впереди была маетная Москва с её знаковой пунктуацией и левой орфографией жизни, впереди была расшифровка материала, апрель, монтаж, нервы, май, бессонница, сметы, брань, весна, солнце – сгорбленная единственная судьба. И будет воскресение. Утро. Кофе. Сигарета. И будет время всё решить.

– Ты придумала очень хорошо, – улыбаясь, Гудошников бодро вздохнул, – просто замечательно!

(Москва, Переделкино, март 2007, март 2017 гг.)