Ужас севера

1

Нижеследующее повествование я публикую, задаваясь целью приоткрыть завесу тайны, павшей на скромное и не отмеченное на обычных картах поселение на дальнем севере нашей страны, где и разворачивались события столь ужасающие в своей отвратности самой сути природы, что я всякий раз внутренне содрогаюсь от одной только мысли о новой предстоящей экспедиции в то мерзкое поселение. Мой истинный долг, как невольного свидетеля разворачивавшегося там и наверняка не нашедшего логического завершения кошмара, — поведать общественности о том, что произошло три месяца назад, когда N-ский университет, в котором я провёл свои студенческие годы и где после проработал всю жизнь, потерял связь с Северным геолого-биологическим научно-исследовательским институтом, и по возможности отговорить людей от дальнейших попыток изучения тех мест. Я всем сердцем желаю предостеречь человечество от неразумных потуг разгадать секреты явлений фантастического толка, способных приключаться на нашей несчастной планете, ставшей объектом пристального внимания тех, кого мы на данном этапе своего развития ещё не готовы узреть воочию, и чьи следы должны кануть в столь же непроглядный мрак, как тот, откуда родом те бестии — не иначе как космические, ибо Земля, по глубокому личному моему разумению, не способна исторгнуть из своего чрева подобных чудовищ.

Насколько стоит доверять моим словам и прислушиваться к моим увещаниям, пускай читатель решает сам. Нижеописанные вещи я постараюсь снабдить лучшими из уцелевших карандашных и чернильных зарисовок, из-за коих светлейшие учёные умы нашего университета подняли меня на смех и намекали на некоторое моё умопомешательство, вне всяких сомнений, вызванное загадочной гибелью (или же исчезновением) практически всех иных членов первой и, как мне бы хотелось верить, последней экспедиции. К величайшему моему счастию или же сожалению, мой фотоаппарат был сломан во время панического побега из плена затхлых территорий зловещего, недружелюбного к роду человеческому севера, а извлечь из пострадавшей карты памяти необходимые материалы даже лучшим знатокам технических устройств не удалось. Быть может, я и в самом деле сошёл с ума, едва только увидел опустевшее поселение, но страшные шрамы на моём теле и телах погибших товарищей есть, на мой взгляд, явное доказательство тому, что некая злонамеренная сила всё же скрывается и в заброшенных корпусах СГБ НИИ, и в обветшалых безжизненных лачугах безымянного поселения подле него.

Поводом для той злополучной экспедиции, заставившей меня после содрогаться еженощно и обливаться немыми слезами, стоит только закрыть глаза и очутиться, совершенно беспомощным пред кошмарами нашего слабого, уязвимого сознания, один на один с кромешной тьмой, послужило последнее сообщение, полученное от Северного института, после чего любая связь с ним прервалась. Руководство университета по неким своим таинственным причинам приняло решение не показывать нам, будущим участникам экспедиции, полный текст письма, ибо, как я понимаю сейчас, они сочли его пугающим настолько, что вся дальнейшая деятельность в тех местах оказалась бы под замком столь тяжёлым, что обычною человеческою рукой его не сорвать. Что было нам известно, так это то, что тамошние учёные обнаружили некий принципиально новый и кардинально отличающийся от всех виденных человечеством ранее биологический вид, в иных чертах едва ли не спорящий с самыми необычными существами, что известны современной науке, и отрицающий известные законы природы, что меня, как зоолога по образованию, крайне заинтересовало и вынудило первым изъявить желание направиться за Северный полярный круг. Все подробные описания и фотографии, коли таковые прилагались, не попались на глаза никому из тех, кто вызвался добровольцем к путешествию на просторы тундры, и теперь мне, повидавшему против воли подлинный кошмар, резоны сокрытия информации стали предельно ясны.

Всего в Северный институт направилось двенадцать человек, включая меня. Ровно половину составляли технические сотрудники, назначенные верхами N-ского университета в сопровождение, остальные же были, как и я, учёными из числа наиболее видных в своих областях, связанных с изучением феноменов окружающего мира. Нас всех объединяли разрушительная жажда познаний, не ведающая преград на своём пути, и, скажу без прикрас, некоторое желание признания, прославленности в глазах научного сообщества. Собирались в путешествие мы предельно быстро, пожалуй, даже торопливо, ибо тот факт, что никто из сотрудников института не вышел на связь в назначенный час, подстегнул к более стремительным сборам. Тогда мне ещё не было известно, что сеанс связи на самом деле состоялся, пускай продлился жалкие несколько секунд, которых хватило сполна, чтобы на головах свидетелей добавилось седых волос. Наша компания наивно предвкушала встречу с мёрзлыми просторами тундры, ледяными буйными волнами моря Северного ледовитого океана и неким открытым местными работниками видом. Мы ждали разоблачения сокровенных тайн, полагая, что, вероятно, откроется новое звено в цепочке эволюции и станут ясны ранее покрытые мраком этапы прогресса биологической жизни, однако ни одна из наших догадок и близко не подошла к омерзительной правде. Никто не предполагал, чем в действительности обернётся экспедиция.

Через две недели со сборами было покончено, и мы выдвинулись навстречу негостеприимному краю, чьи удивительные красоты воспело словом и кистью немало искусных творцов. Ранее мне не доводилось путешествовать в столь уединённые уголки нашей страны, и я категорически не имел представления о том, как там — среди мхов, лишайников и болот — ощущать, несмотря на тёплые одежды, неистовые порывы несущих свои вести с океана ветров, и потому измышлял о том, что вскоре предстоит увидеть, с чисто научной точки зрения, не украшая ожиданий и долей лиричности, как то делал мой ближайший товарищ по научной деятельности, который, увы, не вернулся.

Добрую часть пути, пока то представлялось возможным, мы проделали на самолёте, а остаток — на корабле, вниз по устью не скованной и малейшим слоем льда широкой реки. Ещё на подступах мною овладела глубочайшая волнительная неприязнь, вследствие которой я беспокойно бродил по палубе, хмуро всматриваясь в линию горизонта и точно бы ожидая уловить некое жуткое откровение, ниспосланное мне высшими силами. Издалека я приметил, что из труб не поднимается дыма, чему, впрочем, постарался найти какое-нибудь логическое обоснование вроде иного способа отопления помещений, а также, когда от пункта назначения отделала пара километров ухабистой заболоченной местности, я поглядел через бинокль на домишки и не увидел никаких признаков жизни, что, опять-таки, постарался списать на ранний час.

Наше судно причалило в небольшом портике, стоявшем на губе реки, в шесть утра по местному времени. Первым, что поразило всех членов экспедиции, была ненормальная, какая-то порождавшая самые мрачные думы болезненная запущенность порта, недовольным молчащим стражем взиравшим на наше судно, хотя все мы знали, что не прошло и более месяца со дня некоего неизвестного происшествия, вынудившего научных сотрудников НИИ не выйти на связь. Казалось, время точно стремглав рванулось вперёд и обратило некогда прочный причал в ветхие доски, что держались на качающихся столбах на честном слове. Древесина прилично подгнила и чернела, по всей видимости, не из-за одних лишь морских вод. Что ещё было странным, так это решительное отсутствие каких бы то ни было рыбацких лодочек, коих, на мой взгляд, здесь должно быть немало: как известно, водоёмы тундры богаты рыбой, да и попытать счастья в море также имело смысл.

Я осторожно шагнул с палубы по мостику на пирс, не казавшийся особо надёжным, и с удивлением обнаружил, что доски, пускай заунывно скрипели под моим шагом и прогибались, не трещали и не ломались. Пройдя несколько метров и пристально глядя себе под ноги, я наконец подал остальным знак, мол, здесь безопасно и идти можно, если неторопливо и с крайней осторожностью. Теперь я, ожидая прибытия остальной части экспедиции, мог ближе рассмотреть приземистое желтоватое здание порта, лишённое всякого архитектурного изыска, и заглянуть в его мутные, точно безжизненные глаза рыбы, частично выбитые окна. Определённо, строили здание из практических соображений, не руководствуясь чувством прекрасного и экономя ресурсы; впрочем, то не помешало неизвестному архитектору украсить фасад выступающим белым рельефом якоря.

Из-за порта виднелась груда металлолома, привлёкшая моё внимание. Оглянувшись на корабль, я не без внутренней дрожи отметил, как работа по выгрузке необходимого оборудования шла полным ходом, и что помощь моя в силу скверной физической подготовки вряд ли понадобится, и решил покамест в одиночестве осмотреть окрестности и приблизиться к металлолому, для чего понадобилось обогнуть закрытое здание порта справа. То оказался частично выволоченный на берег корабль, чью корму неторопливо лизали солёные волны. Он насквозь проржавел и казался будто бы сломанным пополам чьей-то могучей рукой, а его деревянные палубы обратились в щепки и густо поросли вездесущими мхами и лишайниками, из-за чего я нахмурился и сделал несколько фотографий. Способа проникнуть внутрь я не нашёл, но зато, стерев рукавом грязь, прочёл название некогда грузового судна: «Эдельвейс» — и оно насторожило меня ещё больше, ибо я точно помнил, что «Эдельвейс» направлялся в это поселение с провиантом на борту примерно пару месяцев назад. Вследствие каких деструктивных воздействий он столь скоро уступил ржавчине и растительности?

Мой интерес буквально воспламенился из-за того, что по «линии слома», как мысленно дал я название подозрительной трещине в корабле, я приметил некую субстанцию нездорового желтовато-металлического оттенка. Она не сверкала в косых лучах солнечного света, а, казалось, фосфоресцировала неким своим внутренним свечением неопределённого цвета. Дотянуться до субстанции не получилось, и потому пришлось разгребать завал и отодвигать скрипучие и лязгающие обломки в сторону. Наконец, после длительной возни с различного рода мусором, я сумел приблизиться вплотную к привлёкшему меня веществу. По консистенции таковое напоминало небезызвестную феррожидкость, и, пускай наощупь было довольно вязким и с лёгкостью обволакивало со всех сторон инородные объекты, мне всё же пришлось воспользоваться пинцетом, чтобы подцепить его и опустить в пробирку. Лишь закупорив её, я смог свободно вдохнуть морозный воздух тундры: субстанция имела отвратное свойство источать запах столь омерзительный и дурной, что затмил бы иные химические соединения.

В тот же момент затрещала рация и послышался голос моего ближайшего друга, по всей видимости, обнаружившего моё загадочное и бесследное исчезновение. Его беспокойный тон взволновал меня, и я, кратко поведав ему о странной находке на остатках «Эдельвейса», изъявил намерение немедленно выдвинуться в поселение — так сказать, разведать обстановку и отыскать местных жителей. В ответ тот, в шутку прикинувшись «младшим по званию», отрапортовал, что наша команда успешно разгрузилась, обустроив в здании порта нечто вроде временного лагеря, и что внутри царила необычная разруха, точно кто-то силился, проломив стены, выбраться наружу. На том сеанс связи закончился, оставив у меня в душе неприятный осадок. Я не видел трещин, описанных товарищем, однако его замечание о как бы сглаженном характере повреждений не на шутку обеспокоило меня, ибо о разломе на корабле можно сказать то же самое. Потеряв всякое спокойствие, я немедленно выбрался на открытое пространство и, вдруг вспомнив о пробирке, убрал её в поясную сумку.

Пусть всё это казалось мне нагнетающим жути, пусть глубоко внутри я уже жаждал немедленно взойти на борт нашего корабля и направиться домой, к безопасным серым громадам цивилизации, справедливости ради вынужден признать, что, если вскарабкаться на груду камней неподалёку от ржавых обломков «Эдельвейса», вид на местность открывался просто потрясающий и отвлекал от мысленных метаний. По правую руку от меня лежали тёмно-синие просторы, увенчанные белыми барашками волн, а впереди, приблизительно за пятьсот метров от порта по неровной, покрытой частыми некрупными озёрами с поросшими вокруг осокой и кустарничками местности, лежало селение с едва видневшимся вдали институтом.

Безымянный посёлок подле СГБ НИИ располагался на берегу одного из морей Северного ледовитого океана. Так, сиротливо брошенный островок цивилизации с двух сторон окружали просторы, захваченные подушками переплетающихся побегов мха, где с трудом различались ползучие карликовые деревца, сильными ветрами и многолетней вечной мерзлотой с запада и юга, а с двух оставшихся — беспокойные волны моря с севера и узкая губа реки, несущей свои воды ещё далеко вглубь страны, на востоке. Посёлок, в шутку прозванный местными Циферным, состоял всего из пяти улиц, имевших названия Первая, Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая. Основной являлась Первая, потому как именно её пересекали на манер решётки четыре короткие улочки и именно она вела к трём скомпонованным корпусам НИИ, построенным пять лет назад.

В одиночестве я двинулся по с трудом проложенной дороге, единственной связывающей порт и селение. Даже находясь за десятки метров, я слышал, с каким рёвом разбиваются о прибрежные скалы волны, своими воплями разрывая свистящие причитания ветра, словно стремившегося предупредить незваных путников об опасности, и по мере приближения сознавал, что плотно прижавшиеся друг к другу дома, будто съёжившиеся в ожидании первозданных ужасов, точно так же заброшены, как и недавно увиденный порт. Дойдя до первого ряда строений по Первой улице, я с замиранием сердца созерцал проломившиеся крыши, разбитые окна и с яростью вывернутые двери. Некоторые из них выглядели неплохо, не имея явных внешних повреждений; не тронутыми оказались местные почта и продуктовый магазин, в то время как то, что являлось, по всей видимости, некогда строгой кирпичной школой, бело-серой трёхэтажной больницей и небольшой церквушкой, размерами скорее напоминавшей часовню, обрушилось более чем наполовину или же было разнесено едва ли не до самого основания. Думы мои чернели, как зияющие провалы слепых окон, и обволакивались тошнотворной дымкой сомнений. Как исследователь по натуре своей, я привык подвергать со всех сторон всякий новооткрытый объект сомнениям, однако здесь, в этой обители неизвестных тайн, я менее всего стремился познавать.

Приблизившись к школе, я понял, что прорваться сквозь завал кирпичей без специального оборудования не представляется возможным, но и в своём сердце не сыскал и малейшего стремления изучить остатки внутреннего убранства, ибо по проходившей наискосок линии, которой некто как бы разрубил здание, люминесцировала всё та же субстанция неизвестного происхождения. Паника нарастала в моей несчастной душе, и я подозревал неладное, но рядом не нашлось человека, которому я бы желал излить все свои наблюдения. В отчаянной и заранее обречённой на провал попытке заверить себя, что замеченные странности есть лишь ни что иное, как случайное совпадение, я быстрым, резким шагом направился сначала к бывшей больнице, а после и к часовенке — уже не торопясь и едва ли не заставляя себя переставлять ноги. Все движения мои больше походили на механические, как у куклы, нашедшей в себе волю противиться приказам кукловода. Везде загадочно сияло, словно издеваясь, аналогичное собранным образцам вещество.

От мрачных мыслей меня отвлекла новоприбывшая к поселению группа из семи человек, среди которых был мой ближайший друг; остальные, по всей видимости, предпочли остаться в лагере — доложить о сложившейся обстановке и поддерживать связь как с нами, ушедшими в селение, так и с верхами N-ского университета. Я видел, в каком старательно скрываемом замешательстве они находятся, оглядываясь вокруг и подмечая с каждым разом всё боле и боле подозрительные мелочи. Разрушения, постигшие строения, они узрели сейчас своими глазами, а не опирались на мои краткие устные доклады, так что показывать сделанные фотографии не имело смысла, но пару пробирок, в которых фосфоресцировала субстанция, я вытащил из поясной сумки и продемонстрировал своим товарищам. Химик по образованию и призванию, мой друг осторожно перенял, точно подлинное сокровище, образец из моих рук и несколько минут пристально в него всматривался, однако ничего нового, чего не проговорил я тогда по рации, сказать не смог. Субстанция страшно его заинтересовала — то было неудивительно, но нездоровый блеск его глаз испугал меня.

Казалось, он одним мановением приобрёл серьёзную одержимость, что вынудило меня, когда зашёл разговор о разделении группы, уволочь его за собой, на Четвёртую улицу. Пускай она была ближе всех прочих к пугающе безмолвному НИИ, на ней не обнаружилось ровным счётом никаких повреждений, а значит, не нашлось и следа загадочной субстанции. Товарищ неустанно ворчал, что я отвращаю его от величайшего открытия в области химии, однако пока ещё бездумные порывы страсти не затмили острого здравого смысла. И, после длительного молчания, в котором прошёл общий осмотр совершенно целых, почти новых зданий, он признался, что ему слышался некий призрачный шёпот, исходивший точно бы со всех сторон и из ниоткуда одновременно.

Связавшись с остальными, мы пришли к неутешительному выводу: в поселении не осталось ни одной живой души, кроме членов нашей экспедиции.

Наш уговор был следующим: спустя час мы условились встретиться у второго корпуса института — того самого, имевшего конусообразную крышу, и вместе начинать исследовать НИИ изнутри. В душе уже не теплилось надежды отыскать среди опустошённых строений хоть одного живого человека. Понять, почему всё внезапно пришло в такое запустение, я счёл своим первостепенным долгом и по этой причине принялся искать способы проникнуть внутрь хоть одного некогда жилого дома, полагая, что это может навести на какие-то размышления. На шестнадцатой отчаянной попытке проникнуть в чужое жилище я готов был уже сдаться, но вдруг дверь поддалась и без скрипа, как новенькая, открылась, обдав нас с товарищем запахом готовившейся, кажется, манной каши. Мы, выразительно переглянувшись, перешагнули через порог и тихо закрыли за собой дверь.

Обстановка не вызвала ни у кого из нас приятных ощущений: только что помытый пол, полки без пыли, уютно-домашние ароматы, свежая еда на столе, не пробуждавшая аппетита, и отсутствие вместе с тем хозяев скорее приводили нас в чистый ужас, не затуманенный ничуть исследовательским интересом: он погиб, проиграв в неравной схватке. Мой молодой спутник даже закричал и едва ли не зарыдал, когда на кухне что-то щёлкнуло; позже мы поняли, что это вскипел электрический чайник. Я понял по выражению его лица, что нервы у него сдавали, и мы поторопились выбраться как можно скорее на чистый воздух, по возможности ни к чему не прикасаясь в квартире.

Мы, вновь миновав два пустых лестничных пролёта, мысленно оба возликовали, оказавшись в объятиях поднявшегося ветра ледяной пустоши тундры: снаружи казалось безопаснее, хотя мой друг затравленно озирался по сторонам, как если бы ожидал, что за ним непременно должны следить тысячи пар чужих глаз.

«Смотри», — посиневшими губами внезапно пролепетал мой товарищ, ненарочно ткнув меня в бок, и указал на пустынное место в конце Четвёртой улицы, где, вероятно, проводились некие раскопки. Мы подошли ближе, решив глянуть, что же такого искали местные жители, но нам стало только хуже от нового знания. Я не слышал, чтобы за всё время существования в поселении хоть кто-то умер, да и построили его чуть меньше пяти лет назад, и по большей части сюда заселялись молодые научные работники с семьями и технический персонал. Однако прорытые на несколько метров пустоты, где, вероятно, некоторое время назад хранились гробы, твердили об обратном. Как только нас обдало запахами свежеразвёрстанных могил, мой друг закрыл лицо, словно стремясь спрятать выражение подлинного ужаса на нём руками, и прошептал какие-то слова, которых уловить я не сумел, как бы ни напрягал слух, а сам он отказался комментировать своё поведение после. Единственное, что я извлёк из толщи звуков — это «Имрояр! Имрояр!»; остальное дешифровке не поддавалось.

Оставшееся время мы вдвоём молча сидели на первой попавшейся скамейке, думая каждый о своём и стараясь не глядеть лишний раз на корпуса института. Друга моего сотрясала мелкая дрожь, и я предложил ему направиться обратно в порт, хотя лично сомневался, что в этом опустошённом некой лютой напастью поселении есть безопасное место, где таинственный тлетворный дух не коснётся своим отвратным дыханием и не достанет своими загребущими незримыми руками. Только сейчас я осознал, что за всё время пути в поле зрения не попало ни единого типичного для тундры обитателя: в пронзительно чистом небе не мелькнуло белоснежных крыльев полярной совы, трава не примята копытами северного оленя, лапами песца, зайца-русака и даже лемминга. Вокруг нас не извивались кровожадные насекомые, которые должны были быть активны в данный период, а в реке, по которой мы проплывали, не плескалось рыбы.

Своими размышлениями я не торопился делиться с потерявшим всякий душевный покой товарищем, решив не нервировать его только лишь сильнее, но постарался для себя найти логическое объяснение. Селение, казалось, прошло сквозь барьер непоколебимых законов мироздания, но, положим, животные из этих краёв ушли по причине некоего специфического воздействия всё той же субстанции. Быть может, она обладает особыми свойствами, которые явственно ощущают на себе звери, птицы и насекомые? Мой друг, как сейчас я вспомнил, упоминал некий шёпот, так что предположение звучало успокаивающе, пускай ненормально высоких и низких частот звуки, особым образом воздействующие на разум, и не приносили должного облегчения по той простой причине, что я сам мог пасть их жертвой. С другой же стороны, я желал опереться на что-то, что поддавалось моему восприятию, что обладало внутренней логикой и что вписывалось в рамки привычного мира.

Но, дойдя до разбора причин, что могли бы побудить всё население встать и уйти в ледяную пустыню, оставив вещи, я ощутил больше беспокойства, чем до того. В своей юности я прочёл немало историй о таинственных исчезновениях людей, многим из которых я мог бы подобрать рациональное объяснение, и сейчас мне вспомнился случай, произошедший в тридцатых годах прошлого века, когда в ноябре охотник Джо Лэбелл обнаружил эскимосскую рыбацкую деревушку, из которой пропали все люди. Согласно подмеченным им деталям, жители покинули свои жилища совсем недавно, под слоем снега обнаружились тела мёртвых псов, а могилы на деревенском кладбище оказались вскрыты и разорены. Что же за гнездо жутких тайн мы невольно разворошили?

Спустя обещанный час появились только четверо — недоставало двоих, что направились на соседнюю Третью улицу. По рации никто не отвечал, и волнение, охватившее нас, уже мы не силился сокрыть. Возможно, они просто увлеклись поисками или обнаружили нечто занятное настолько, что позабыли сообщить о задержке?.. Или, быть может, со связью из-за поднявшихся ветров возникли некоторые неполадки?.. Однако эти мысли я мгновенно отогнал прочь и, собрав всю решимость, внёс предложение направиться на поиски: благо, все улочки, кроме Первой, коротки и не плотно застроены, а нас шестеро, что значительно упрощало, на первый взгляд, задачу.

Вскоре, после тщательнейшего осмотра каждого угла, мы отыскали Акулина, выглядевшего так, будто тот повстречался с самой смертью. Он сидел, прижав к груди колени, и его лицо было ненормально бело, а кожа отдавала лёгкой и такой знакомой желтизной; посиневшие губы двигались с трудом, и нам удалось из его беспокойного, бессвязного монолога, смахивавшего на мантру, вычленить только нечто наподобие: «Он просто растворился в воздухе», за чем следовал поток невнятных истерических рыданий, столь не свойственных для вечно спокойного геолога и более напоминавший какофонию звуков. Сейчас я вспоминаю их с внутренним содроганием, ибо спустя несколько часов мне предстояло осознать, что Акулин пытался голосом изобразить. Мы помогли ему подняться на ноги, но от всякого прикосновения он шарахался с таким ужасом, словно видел вместо людей жутких монстров из первозданных глубин космического кошмара.

На все бесплодные попытки расспросов Акулин безумно качал головой и указывал трясущейся, негнущейся рукой на холм, на котором, как я понял, исчез наш товарищ сразу после того, как взобрался. И меньше всего в этом холме обнадёживало то, как зловеще насмешливо за ним возвышался второй корпус Северного геолого-биологического научно-исследовательского института.

2

Как и следовало ожидать, все три корпуса НИИ выглядели более чем опрятно, особенно в сравнении с учинёнными стараниями неизведанного кошмара разрушениями на первых линиях домов. Первый корпус являл собою строгое прямоугольное здание с тёмными квадратами окон, где размещались библиотека, столовая, кабинеты администрации и некоторые иные хозяйственные помещения, не предназначенные для опытов и исследований. Второй же    — тот самый, увенчанный конусообразной крышей, предназначался для бурных научных обсуждений, и составляли его просторные лекционные залы. Наконец, третий, выглядевший не в пример более современно благодаря устойчивому даже при самых мощных северных ветрах сочетанию бетона, металла и стекла и выдержанный в бело-серых тонах, был отведён под лаборатории.

Тишина обволакивала институт не только снаружи, но и изнутри. Путешествие, которое, как мы надеялись, приоткроет завесу тайны, поглотившей безымянное поселение, началось со здания под цифрой один: я здраво предполагал, что связь с N-ским университетом наверняка поддерживалась из некоего помещения, которое было бы логично расположить именно там, и не прогадал. Более того, насколько я мог судить, этот корпус имел собственную спутниковую связь.

Мы шли сверкавшими чистотой мёртвыми коридорами с пронумерованными дверями, постоянно докладывая о своих перемещениях штабу в здании порта: после исчезновения первого человека никто не желал оставаться без пускай невыразимо далёкой и мнимой поддержки. Разговоры вести становилось сложнее с каждым шагом: внутри корпуса точно поселились ядовитые миазмы, из-за которых было сложно дышать даже через импровизированную защиту в виде натянутых на нижнюю часть лица шарфов. Обследуя кабинеты, каждое попадавшееся окно мы без зазрения совести разбивали первым подвернувшимся под руку тяжёлым предметом; пахучие запахи ничуть не выветривались, однако периодические громкие звуки, пока не поглощённые диковинной тишиной, придавали немного моральных сил до того момента, пока собственное сердцебиение и дыхание ближайшего товарища не становились невыносимыми.

Неожиданно до моего слуха донёсся окрик моего ближайшего товарища. Голос его боле не дрожал, и мне на миг почудилось, что он своей находкой обрёл некоторую надежду, которой было суждено спустя жалкие минуты разбиться вдребезги. Мы в молчании слушали последние переговоры N-ского университета и СГБ НИИ, и, откровенно говоря, я не смел назвать то полноценным диалогом. Неизвестный сотрудник института исступлено вопил, выкрикивая в холодящем кровь сочетании взрывов воистину демонического хохота и словно десятков разных рыданий невнятные сочетания звуков, до дрожи напомнившие исторгнутые перепуганным Акулиным выражения. В конце записи раздался омерзительный булькающий звук, о природе которого никто старался не задумываться.

Здравый смысл подсказывал одно: пора тихо возвращаться на корабль и быстро отплывать назад, на безопасные просторы человеческой цивилизации, не оставаясь боле на её ледяном отшибе, где не всажен намертво современный прогресс и где обыкновенно происходят самые невообразимые и решительно не подвластные человеческому разумению явления. Здесь случилось зло, с которым никто никогда не сталкивался, и я знал, что такое ничтожество, как несовершенное смертное создание наподобие человека, не способно противопоставить явившимся из кошмарных бездн просторов неизведанной Галактики что-либо серьёзное. Человечество сотворило огромное количество различного оружия, вот только поможет ли оно в тот момент, когда наша многострадальная планета окажется под атакой пришедших по наши территории и ресурсы иномирцев?

Однако в тот самый момент я беспокойно хмурился, и в голове моей не рождалось еретических помыслов. Всю жизнь свою я посвятил науке и давно привык искать рациональное обоснование всякому феномену, сколь бы странным и не вписывающимся в рамки известного он ни казался на первый взгляд, и потому тогда, вопреки всему, принял решение двинуться в третий корпус. НИИ докладывал, что был обнаружен новый биологический вид, и я считал, что именно это открытие повинно во всех бедах несчастного селения. Если найденные учёными мужами твари вырвались на волю, то они ещё могли остаться поблизости. Не ведаю, говорил во мне гражданин, стремившийся защитить не подозревающий мир от невероятных опасностей, таящихся на крайнем севере, или зоолог, лелеющий мечту изведать новые звенья эволюции и изловить уникального представителя фауны.

Более того, мне почудилось, что я усмотрел краем глаза дёрнувшуюся и мгновенно пропавшую фигуру, смахивавшую на человеческую, в одном из окон третьего корпуса. Тот человек двигался весьма занимательным способом, однако те неестественные, будто рваные перемещения, могли быть игрой моего воображения и обманом уставшего разума — к тому же, я находился тогда на приличном расстоянии, чтобы со всей ответственностью иметь право уверять своего читателя, что в принципе нечто увидел.

Как и следовало ожидать, моё устремление поддержали далеко не все, так что дальше направились только три человека: я, мой ближайший друг, за сохранность чьей юной психики я беспокоился, и ещё один мой добрый знакомый, известный своими рациональными взглядами на окружающий мир. Пусть он и высказывал явное беспокойство сложившейся ситуацией, но, в отличие от прочих, не принимал мистических настроений и не поддерживал веры в деятельность непознаваемых высших сил. Кое-какое оружие у нас с собой на случай непредвиденной ситуации было, но страх перед неизвестным соперником всё же захватывал свои позиции, и в какой-то момент я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме невероятных фантазий о диковинных хищниках не то с океанского дна, не то из глубин мёрзлых почв.

В третьем корпусе на стенах, полу, потолке и всяком предмете обнаружился лёгкий налёт желтовато-серебристой пыли, фосфоресцировавший неким своим внутренним свечением неизвестного цвета и оттенка, а вокруг сгущалась физически ощутимая эманация зла. Фантастические веяния вызвал не иначе как сумрак, царивший в опустевших коридорах средоточия ужаса, несмотря на то, что до наступления полярной ночи оставались долгие месяцы. Быть может, темнота сгущалась от отсутствия электричества и того, что стёкла окон изнутри тоже как бы вымазаны всё тем же серым налётом.

Всякая лаборатория, куда мы заглядывали, как будто минуты назад стала свидетелем развернувшегося побоища. Тысячи следов на желтовато-серой пыли я всеми правдами и неправдами силился проигнорировать, занятый поисками хоть какой-то информации о произошедшем. Ступая по осколкам склянок и разбросанным измятым листам бумаг, я тешил себя спасительными иллюзиями здравого смысла, бездумно ожидая, что вот-вот откроется с рациональной стороны тайна безымянного поселения на самом севере страны; что правда будет страшной, мерзкой и кровавой, однако под ней окажется прочный фундамент торжествующей логики.

Я жаждал правды, и я её нашёл, проявив всю настойчивость, на какую только способен. Несколько, не иначе как чудом уцелевших, заметок одного из научных сотрудников НИИ, чьего имени миру не суждено узнать, насмешливо даровали нам с товарищами шанс заглянуть за плотный занавес мистических секретов, навалившийся на селение подле института и скрывший его за обволакивающим пологом первобытных страхов и опасений пред всем неясным и фантастическим.

Те заметки я способен и сейчас повторить дословно. И вот что они гласили.

«Вчера вечером извлекли бесценные экземпляры. Белоярцев [Nota bene: не забыть сказать ему, что у него на бейдже вместо имени какая-то бессмыслица — Имрояр] всю минувшую неделю убеждал меня, что искать стоит именно в том направлении, и приводил в аргументы какие-то совершенно абсурдные вещи, не иначе как порождённые его заскучавшим разумом, — именно так я считал до того момента, пока рабочие не провели раскопки между концом Четвёртой улицы и холмом, признанным в селении самой высокой точкой, и не обнаружили два образца. К величайшему моему сожалению, больше представителей уникального биологического вида не нашлось, как бы старательно мы ни копали, но зато обнаружились древние могилы — пустые. Очевидно, некие создания, здесь жившие задолго до нас, владели искусством изящного обтачивания, ибо вытащенные гробы, должен признать, поражали всех своей необыкновенной красотой.

Однако я не смею заявлять, что те гробы мастера создали из дерева. Пускай материал имел аналогичную фактуру, его свойства кардинально отличались от характеристик древесины. Я бы определил материал как некий легчайший минерал (судя по кристаллической решётке). Отколоть кусочек удалось с трудом, и одновременно с него сошла тёмно-коричневая краска, обнажив желтовато-серебристый цвет. С какой целью то было сделано, нам остаётся только гадать, ибо предположить можно великое множество вещей.

Также примечательными и уникальными в своём роде являются орнаменты и рельефы, с особой тщательностью вырезанные на крышках и стенках гробов, а также внутри них. Мои коллеги уже извлекли двух представителей неизвестного биологического вида, и на данный момент существа уже покоятся в соседней лаборатории. Я полагаю их мёртвыми и стараюсь не задумываться над тем, что мы, по сути, осквернили чужие могилы, ибо в этом вопросе я всегда проявлял суеверность. Белоярцев отнёсся ко всему проще: у него, как и у всех научных сотрудников, бешено горят глаза, а от меня требуют немедленно проводить вскрытие. Они жаждут писать отчёты и связаться с университетом, но что-то меня настораживает, пускай и не могу определить, что именно. Откуда всё же Белоярцев узнал, где искать? Непременно расспрошу его об этом, когда проведу анализы…»

«Длина тела особи — метр шестьдесят два сантиметра, вес — двенадцать килограмм.

Тело наощупь мягкое и вязкое, легко принимает в себя инородные объекты и меняет форму, сохраняя при этом прежние объёмы, что стало серьёзной проблемой при вскрытии. Имея в наличии два образца, я принял решение подвергнуть один из них заморозке, однако это не принесло видимых результатов. В ходе экспериментов обнаружилось, что данный вид имеет устойчивость также и к воздействию экстремально высокими температурами.

Вскоре оказалось, что при помощи рентгеновских лучей единственно возможно подробно изучить внутренности неизвестного биологического вида. Не имея скелета, этот вид, по всей видимости, поддерживает форму тела и передвигается при помощи особой подвижной системы полых трубочек, пузырьков и цистерн, охватывающей всё тело. Есть предположение, что она же играет роль кровеносной и лимфатической систем. Что примечательно, это некие купированные новообразования в количестве четырёх штук, располагаются парно на диаметрально противоположных сторонах тела. Неизвестно, повреждение это или нет, так как это характерно для обоих имеющихся у нас образцов. Образование плотное и сочленено с внутренней системой подвижно.

Судя по взаимодействию с железом и аммиаком, они способны к хемосинтезу, однако точно определить вид данного хемотрофного (?) организма не представляется возможным в силу ограниченных средств. [Nota bene: не забыть попросить доставить в следующий раз на «Эдельвейсе» цистерны с сероводородом] Насчёт возможности употребления твёрдой и жидкой пищи ничего не известно, но имеются подозрения о возможности фагоцитоза и пиноцитоза соответственно.

Дыхательных органов не имеют; следовательно, не способны к членораздельной речи. Вероятно, данный вид проживал в анаэробных условиях.

Вероятно, размножение происходит почкованием, что характерно для кишечнополостных. Отделённые от материнского организма дочерние клетки сохраняют характерную внутреннюю структуру.

Стандартных органов чувств при ближайшем осмотре тела не обнаружено. По всей видимости, зрение, осязание, обоняние и слух, а также чувства равновесия, температуры и боли им заменяет обилие нейронов, чья приблизительная концентрация составляет две сотни на один кубический сантиметр тела. В центре тела обнаружено плотное образование, напоминающее мозг, сообщающееся с нейронами, что позволяет говорить о развитой нервной системе. [Nota bene: быть может, они обладали разумом, сравнимым с человеческим?..] Реакции не электрический ток и инъекции не последовало, из чего можно сделать вывод, что оба образца мертвы.

Химический состав по-прежнему остаётся неизвестным, но я уверен: подобных если не элементов, то как минимум соединений мы ранее никогда не встречали…»

«Постарался припереть Белоярцева к стенке и добиться от него хоть какой-то правды. Этот молодой человек, позднее всех прибывший в СГБ НИИ, отличался скрытностью и самодостаточностью характера; он не заводил дружески окрашенных связей и никогда не поддерживал расспросов о себе. Достоверно я знал лишь его специализацию, а также полагал, что он окончил N-ский университет; согласно словам единственного человека, случайно побывавшего в его комнате, там великое множество необычной и даже пугающей оккультной литературы. Все мои попытки заговорить о том, откуда ему стало известно место, он с изысканной галантностью пресекал. Как понимаю, помощи от иных сотрудников не добиться: они слишком взволнованны и заняты ликованием, чтобы вспоминать, кто направил их на верный след. Чего добивается этот молодой человек? Не нравится мне и его желтоватый взгляд.

Днём позже я связался с верхами университета, решив уточнить у них данные касательно Белоярцева. Ответ меня шокировал: сотрудника с такой фамилией никто к нам не посылал. Чувствую, состоится тяжёлый разговор…»

«Это конец. Это просто конец. Образцы мертвы, я точно уверен. Это не они повинны в развернувшемся кошмаре, не они инициировали безумие, охватившее каждого человека в НИИ. До моего слуха долетают истошные вопли, смешанные с демоническими раскатами хохота и истерических рыданий. Я забаррикадировался в своей лаборатории, и в моих силах лишь ожидать, без всякой надежды, исхода…»

Я неторопливо зачитывал обрывки заметок, написанных неровным и местами категорически нечитаемым почерком, не наблюдая реакций двух товарищей, отважившихся углубиться в гнездо подлинного, не знающего сравнений кошмара со мной. Это я привёл их обоих к смерти, и я каюсь в своём страшном прегрешении, которому нет и не будет во веки веков прощения; это с моей руки они канули в бездны неопознанного и жуткого и растворились там; это я, я убийца, а не те бестии — не иначе как космические, ибо Земля, по глубокому личному моему разумению, не способна исторгнуть из своего чрева подобных чудовищ…

На моей шее остались четыре идеально круглых шрама желтовато-металлического цвета, и если они не есть доказательство моему повествованию, то я не ведаю, что ещё могу предложить человечеству в обмен на клятву никогда не появляться боле в тех местах. В тот момент, когда с чтением заметок было покончено, я поднял взгляд и увидел в оказавшихся открытыми дверях лаборатории неописуемых монстров, какие не явятся человеку и в самых бредовых состояниях. Они напали на нас столь стремительно и незаметно для обычного человеческого взора, что я и закричать не успел, предупреждая о настигшей опасности. Обладатели отвратительных, постоянно сжимающихся губчатых тел, не имевших конкретных форм и очертаний, двигались неумолимо, и ни единый земной хищник не смог бы сравниться с ними; они вцеплялись отростками в беззащитные шеи моих товарищей и словно высасывали их изнутри, резко ускоряя процессы старения организмов. На моих глазах два человека обратились в жёлто-серую пыль, а я мог лишь наблюдать сие противное зрелище, не находя в онемевшем теле и малейшей воли двигаться. Лишь когда тварь вцепилась в меня, намереваясь обратить в ничто, в лёгкий слой налёта на полу, я воспротивился и бешено резанул по щупальцу скальпелем. Оно издало невообразимый рёв и скользнуло назад, а я, слыша одно биение сердца в ушах, выпрыгнул через разбитое ранее окно и бежал, бежал без остановки и не оглядываясь назад, бежал через затхлые улицы безымянного поселения, бежал от ядовитых миазмов, источаемых иноземными тварями, бежал от кошмара и попыток вспоминать их богомерзкий облик оживших не то губок, не то полипов, не то тошнотворной смеси неких морских организмов, названий которым не мог бы найти даже я. А в спину мне доносилось заунывное «ИМРОЯР! ИМРОЯР!».

Но самое страшное — то, что среди монстров, прибывших из космических бездн, ужасающих беззащитный и уязвимый разум, я явно различил недавних людей.

Спустя месяц я начал замечать первые преображения: четыре шрама на моей шее рассосались, оставив после себя лишь неровные покраснения; аппетит упал настолько, что я мог не есть днями и не ощущать себя скверно; во снах мне стали являться загадочные и удивительные места — несомненно прекрасные, как я был уверен, и пробуждающие псевдовоспоминания; в некоторых местах моя кожа приобрела новую фактуру, напоминая теперь губку, и серела; белки глаз пожелтели, и я больше не мог без острой рези смотреть на яркий свет.

Затем во снах я услышал голос моего погибшего лучшего друга. Он призывал меня к себе, вернуться на север, к тому безымянному поселению подле Северного геолого-биологического научно-исследовательского института, и я точно знал, что завтра же, не взяв с собой ничего, направлюсь туда.

Июль 2015

2

Автор публикации

не в сети 8 часов
Алиса Горислав80
Комментарии: 10Публикации: 28Регистрация: 04-10-2021

Другие записи этого автора:

0

Сем ...

10

Тестовая модель ...

10

Conflict of interest disclosures ...

0

Утраченные крылья ...

Один ответ к “Ужас севера”

Добавить комментарий

Поделись публикацией и получи баллы:

Авторизация
*
*
Регистрация
* В написании логина допускается использование только латинских букв, а также цифр.
*
*
Пароль не введен
*
Генерация пароля