Добавлено в закладки: 0
В продолжение этого рассказа опишу не только Ерундина – случались «приколы» и у других режиссёров, артистов, и дирижёров… Все мы – люди!
Например, во время спектакля «Тахир и Зухра» есть момент, когда главного героя должны заколотить в сундук, и спустить вниз по Сыр-Дарье. (Казнь такая! Теоретически – смертельная, однако ниже по течению его приказывает выудить из воды тамошняя принцесса, (Вот ведь совпадение?!) и, разумеется, тут же влюбляется в него.) Сундук на сцене, народ (хор) на сцене, героиня, местная возлюбленная Тахира – на сцене.
А Тахира – нет!
Ну вот забыл он. Что должен выходить!
Дирижёр, всё тот же Фазлетдин, даёт оркестру знак остановиться, музыка стихает. Я говорю коллегам громким шёпотом:
— Двигаемся! Ходим! Реагируем! Типа – мы в отчаянии и ожидании!
Поскольку я – один из членов Худсовета, все слушаются: начинается этакое брожение масс! Все друг к другу типа — обращаются, спрашивают что-то. Главное – динамизм.
Эльдор стоит.
Причём то, как обычно стоит на сцене Эльдор, заслуживает отдельного описания: с выставленной вперёд ногой, руки гордо скрещены на груди, взгляд, как у Наполеона, перед которым лежит поверженная Москва. При этом он не сдвигается ни на миллиметр, что бы ни происходило на сцене.
Подбежав, говорю:
— Эльдор! Не стой! Реагируй!
Эльдор абсолютно невозмутимо отвечает:
— А я – реагирую. Я уже за…бался моргать!
На это я не нашёлся, что ответить. Но тут как раз очень вовремя появился Тахир, таща за собой стражников. (Которым, по-идее, полагалось тащить его…) Фазлетдин махнул палочкой, оркестр заиграл, сцена пошла дальше. Ф-фу-у-у…
В десятые годы приезжий из Ленинграда (Теперь он – Санкт-Петербург!) режиссёр надумал поставить оперу Рубинштейна «Демон».
Но на этой опере словно лежит проклятье: ни на одной оперной сцене она дольше пары сезонов не задерживается. Так случилось и у нас.
Сценическая постановка была очень сложной: петь надо в движении, всё время перемещаясь по сцене. Кроме сцены «Ночного лагеря». Там мы поём – вообще лёжа. Ни на репетициях, ни во время прогонов, ни во время спектаклей эту, и следующую сразу за ней сцену (Нападение разбойников) не удалось спеть так, как надо – все сбивались. Потому что музыка рваная, темп всё время меняется, а смотреть на дирижёра невозможно: мы мечемся по сцене, и дерёмся на мечах.
Но это ещё полбеды – в суете зрителю наше пение и не слышно!
А примерно на восьмом спектакле сложное оборудование, вышка, на которую поднимают героиню, Тамару, сломалась, и несчастная женщина рухнула с высоты пяти метров! Сломала ногу. Позже ей удалось отсудить у Театра кругленькую сумму в компенсацию морального и материального ущерба, а спектакль – сразу сняли с репертуара. И больше никто о нём никогда не вспоминал…
Как не вспоминали и о «новой» постановке «Иоланты» в версии Ерундина Саратовича.
Там он довёл сценографию до абсурда: декорации «сада» и «замка» заменил условными зелёными кубами, а костюмы героев вместо нормальных костюмов средневековой Франции – на вполне современные. Так, главный герой и его друг выходят на сцену в… Обычных тренировочных костюмах!
Худсовет, просмотрев контрольный прогон, оперу утвердил… Типа: модерн! Но как только Ерундина через год (В том числе и благодаря этой постановке!) с должности Главного режиссёра сняли, с формулировкой «за профанацию классического оперного искусства!», оперу тоже мгновенно сняли. И планируют вернуться к старым костюмам и сценографии.
Чтоб больше не позориться «модерном».
Разумеется, самые смешные и нежданные казусы происходили во время ёлочных представлений. И это всем понятно: артисты – тоже люди. И традиции «весёлой» встречи Нового Года тоже соблюдают. Хотя это строжайше запрещено. Мы же – на работе!
Так, во время постановки «Щелкунчика» лет 25 назад, раздухарившиеся (и принявшие!) не на шутку артисты балета во время хоровода слишком сильно разогнались, и балерина, бежавшая последней, не удержалась: улетела в оркестровую яму!
Балерине, конечно, материально компенсировали – вычли это из зарплаты тех, кто её «разогнал», и из-за кого она сломала ногу. Но оркестровую яму после этого случая на период Ёлок всегда закрывали щитами…
А ещё лет тридцать назад у нас, в силу специфики «изживания традиций неоколониализма и чуждого востоку менталитета» ёлки вообще пытались запретить. Указания поступили с самого верха.
Мы убрали все гирлянды с потолка, украшения из фойе, и ёлки и игрушки в здании вообще убрали отовсюду. А спектакль в тот год показывали про Маленького Мука – как он мотается по пустыням да всяким караван-сараям. Спектакль, если честно, был скучный и бессмысленный – даже не помню, что там происходило. Похоже, он и зрителям не понравился: народу с каждым днём ходило всё меньше… Так что пришлось ёлки на следующий год в репертуар вернуть: потому что именно благодаря им мы выполняли обычно чуть ли не полугодовой план!
Про то, как артисты, и солисты, и артисты хора, путают, что и как они должны делать, или даже забывают вообще про свои выходы, и текст своей партии – можно не рассказывать. Это случается наверняка и во всех других театрах во время Новогодних представлений.
Более того – это случается и во время обычных спектаклей. И если в балете это не так заметно, если танцор сделал что-то не то, то в опере – ого-го как!
Так, в последней сцене «Трубадура», когда главный герой в ночь перед казнью прощается с жизнью, мы, хор, должны петь молитву: «Мизерерэ».
Трагический, страшный момент. Героиня тоже рыдает.
И тут как назло главный герой, которого играл Рома Датыпов, забывает слова своей арии, и поёт: «Дыр-дыр-дыр!» Не сговариваясь все артисты хора перестают петь. И сгибаются и отворачиваются. (А мы стоим на сцене, на высоком станке: не спрячешься и не убежишь!) Потому что ржать в такой момент громко нельзя, а петь по тексту реально невозможно! Смех душит!
Эффект трагизма и драматизма оказался в значительной степени утрачен, потому что зрители – уж точно ржали во весь голос! Мы слышали.
Ну, после этого «Трубадур» тоже сняли. И года через четыре за него тоже взялся Зафаров. Нам тогда понашили «продвинутых» красных и синих костюмов из кожзаменителя, и уже через два года все они превратились в жалкие лохмотья и обноски: словно на сцене не бравые статные воины, а потрёпанные жизнью и многократными поражениями оборванцы…
Но «Трубадур» идёт до сих пор. Потому что костюмы перешили.
Интересна и судьба балета «Легенды древнего Афросиаба» — по сюжету главная героиня, чтоб сделать приятное мужу-султану, нанимает самого продвинутого зодчего, и тот возводит супер-башню. За что она отдаёт ему перстень, подаренный мужем. И на основе этого злобные визири-завистники обвиняют её в измене! Шах не верит её оправданиям, и она убивает себя ударом кинжала.
Всё это понятно тем, кто прочтёт программку, а вот зачем тут почти во всех сценах нужен был хор, то стоящий по краям сцены, то ходящий по сцене «напрочёс», в шикарных, правда, нарядах – никто понять так никогда и не смог. Вплоть до того момента, когда этот спектакль тоже сняли – всего года через два после премьеры. Зато у меня и всех наших сохранились классные фотки – нас в этих шикарных халатах!
Кстати, про театральные костюмы – это отдельная «песня». Хранятся они в подвалах под зданием театра, и их реально – очень много! Потому что одеть надо всех, и – на каждый спектакль: и балет, и хор, и солистов. Так что помещений размером двадцать на двадцать, полностью занятых мощными вмонтированными в стены трубами, на которых и висит всё это добро – более десяти. И то – не помещаются. Потому что для новых спектаклей их ещё дошивают – тоже на всех. Плюс ещё смокинги и парадные платья для концертов. И выкинуть ничего нельзя: вдруг Худсовету сверкнёт к какой-нибудь дате какой-нибудь спектакль восстановить!
Так вот: те костюмы, что были пошиты ещё в сороковых-пятидесятых годах, сохранились прекрасно! И выглядят – шикарно! Ну а те, что из современных материалов – едва могут прослужить два-три сезона. К концу превращаясь буквально в тряпки…
Хуже всего с учётом менталитета мусульманского государства (Узбекистан) было с костюмами для того же «Самсона и Далилы». Там балерины выступают в последней сцене, где «вакханалия», буквально только в трусиках и лифчике, а артисты хора, изображающие напившихся вина филистимлян, лежат на станках тоже – буквально голышом! Женщины – в прозрачных накидочках, которые ничего, в-принципе, не скрывают, а мужчины – в юбочках, и «кирасах» — безрукавках из мешковины. И нужно признать: вот последняя сцена всегда вызывала у зрителя непреходящий интерес!
В конце мы все, «язычники», глумимся над христианином Самсоном, и танцуем (топчемся!) вокруг жертвенника в центре сцены. И вот, когда мы так топтались, в хороводе, с Лёши Карнакова упала юбка. Как раз в тот момент, когда он был спиной к зрителям. Зал выдохнул единодушно: надо было это слышать! Потому что задний «габарит» у Лёши был шестидесятого размера, а под юбочкой оказались необъятные белые (условно!) семейные труханы.
Лёша не растерялся: юбочку подхватил, и боком в кулисы скрылся. И после этого даже то, как Самсон обрушил на головы глумящихся врагов груды камней, тряхнув цепями, которыми его приковали к колоннам Храма, где всё это и происходит, прошло почти незамеченным. Уж больно порадовал зрителя эпизод с кружением вокруг жертвенника…
После финальной мольбы Самсона к Богу, с просьбой вернуть хоть на миг его утраченные силы, и трясением цепей, все филистимляне падают: на колени, лёжа – кто как может, но «умереть» от рухнувших сводов должны все.
Уползая прямо на коленях за кулисы в момент, когда гремит из динамика грохот «падающих камней», и работает стробоскоп, и мимансы, выкидывающие со всех сторон на сцену картонные коробки, окрашенные в серый, я лбом уткнулся прямо в живот нашей хормейстерши – интиллигентнейшей женщины Майи Рихардовны. Она не успела рот раскрыть, чтоб отчитать меня, а я уже приветливо сказал:
— Добрый вечер, Майя Рихардовна!
Пока она а-ля Эльдор моргала, думая, как отреагировать, я быстренько встал и ушёл.
Ну а остальные остались лежать на сцене – когда снова открывают занавес, они должны демонстрировать из себя трупы. И то, как гнев Бога Израилева и вернувшиеся силы Самсона убили всех врагов-язычников!
Как только развалился «единый и нерушимый», этот спектакль с репертуара тоже сняли: очевидно, во избежание порчи нравов…
Шла у нас и «Пиковая дама» — и вполне пользовалась популярностью. Правда, после ремонта театра её уже не восстанавливали: она шла четыре (!) часа, и мало кто из зрителей мог досидеть её до конца: сейчас всем некогда! Время – деньги! Но приколы случались и там: так, во время прощальной сцены Германа и Лизы, «у канавки», Герман должен уйти играть в карты, а Лиза должна броситься в канавку, чтоб утопиться. Ну и ничего у неё однажды не вышло. Потому что в пылу чувств в канавку бросился Герман. И пошёл по ней, «по воде аки посуху». Не растерявшаяся Лиза, поняв, что «утопиться» там не удастся, просто убежала за кулисы.
Во время спектакля «Паяцы», в самый напряжённый и драматический момент, когда героиню уличили в неверности, главный герой, некто Сержантов, вокалист из Каракалпакии, вместо того, чтобы швырнуть в сердцах стол с «курицей и бутылкой» на другой конец сцены, как поставил режиссёр, подойдя, аккуратненько уронил его на пол одним пальчиком.
Ну, тут уж смеялся не только хор, сидящий на скамьях вокруг «сцены» на сцене, а и все зрители. Так что трагедия у нас зачастую соседствует с комедией. Ну, или фарсом…
Истории "из жизни".
Автор публикации
