Добавлено в закладки: 0

— Криворучка, криворучка!

Парад белых уродливых детских голов замельтешил перед глазами. Потные, глянцевые, неуловимые, они кружились, наскакивали, расплывались в горячем мареве. Оранжевая пыль, поднятая маленькими детскими ботиночками, стояла в воздухе неподвижно. Жара стояла такая, что воздух загустел и стал липким еще до полудня. А сухость атмосферы, давившая на грудь, утяжеляла дыхание, оставляя в носоглотке пыльный налет.

Она поддалась порыву раздражения и кинулась им навстречу, пытаясь ухватиться за уши или воротник кого-нибудь из них. Только спустя три неудачных попытки она сдалась и теперь растерянно смотрела на мелькавшие перед ней тельца, сплетенные руками в одну бесконечную вереницу.

— Криворучка! Она криворучка, ее мама объелась латерита, и теперь у нее кривые руки, уродина!

Головы слились в одном потоке и стали похожи теперь на дешевые жемчужные бусы. Каждая из них смеялась громко-громко, и возгласы смешивались в один истерический поток ядовитых оскорблений. Они обступили ее и бежали по кругу, крутились и прыгали теперь вокруг, запрещая покинуть это плотное кольцо.

Она металась от тела к телу, хваталась за торчащие локти, повязки на руках, дергала за карманы на шортах. А когда наконец уцепилась за длинный чуб на голове самого высокого из них, слабые пальцы ее соскользнули с глянцевой, как фарфор, макушки, и в бессилии, в стыде от собственной беспомощности и нарастающего в ушах крика она осела на каменную брусчатку.

Свет солнца спотыкался о высокую каменную стену и просачивался только сквозь щели в кладке – узкими, жадными, почти злыми полосками. Мелкая брусчатка под ногами рябила крохотными точками, которые исчезали и появлялись, подчиняясь движению увесистых, медленных облаков по небу, и она смотрела на эти точки, не моргая, не дыша, не слыша уже ничего, кроме собственного сердца, которое билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, рассыпающихся на оранжевые крупицы.

«Приложите руку! Ладонь не обнаружена».

«Приложите руку! Ладонь не обнаружена».

Индикатор монотонно вспыхивал красным, и Анна Пална поспешила приложить ладонь к стеклу прежде, чем прозвучит третье уведомление.

«Доступ разрешен».

Дверь открылась, обнаружив за собой большое пространство, залитое белым светом люминесцентных ламп. Когда глаза адаптировались к яркости и контрастности, женщина проследовала по коридору в следующую комнату.

Потолочные лампы среагировали на движение и нехотя, промаргиваясь, защелкали от перепадов напряжения. Зашумел процессор, запустивший компьютер на рабочем столе, а за ним и огромный монитор, расположившийся на противоположной стене.

«Судя по количеству пыли, руководство все чаще предпочитает дистанционный доступ», — сделала вывод Анна Пална. — А зря. Не помешало бы им провести ревизию того, что в наличии. А то только и знают, как на бумаге сметы распределять, будто эта энергия только в цифрах и существует.

Раздраженная этим фактом, она уселась на крутящийся стул лицом к монитору, в одной части которого предлагалась на выбор папка «Правки 14 день», «Правки 13 день» и далее – к самому первому дню.

В левом углу монитора мигало уведомление: «Доступно к просмотру «Правки 15 день».

«Ну и лоботрясы, — подумала она. — Понапридумывали себе мирок и развлекаются с ним. Как будто мне заняться нечем, кроме как вас обнулять каждый день».

Она нажала на сенсор гарнитуры.

— Сергей, Сергей, прием, это Анна из Отдела конфигураций.

— На связи, слушаю.

— Как там наша 504 комната? Опять в моменте самопознались?

— Так точно. Егоров в этот раз даже 0,5 секунды в междусистемье продержался. — Сергей хохотнул. — Ну и плющило же его там, всем кабинетом ржали.

— А ну выгрузи мне последний день. Хочу посмотреть, что у нас там с проектом. Синяков приходил, требуют закончить рекламу. Вот прислали узнать, как долго еще ждать. А то большие боссы трясутся за репутацию, все ищут, как людей обдурить. Сроки урезали.

На экране появился файл «Правки 15 день».

— Запускай, Сереж. И давай сразу промотаем на середину, ближе к пачке сока в кадре.

— Так они до сока еще не дошли. — Голос Сергея стал серьезнее. — Уже третий день слетают на текстуре песка. Мы к ним Валеру запустили на разведку, чтобы обстановку стабилизировать. Немцев в моменте чуть речи не лишился. Да и система потом посыпалась… Говорил же механикам: крепите кубы по граням карбоновыми спайками. Нет, в касание сделали, мол, устоит, устоит, погрешность небольшая. А погрешность, между прочим, на четвертой итерации дала гравитационный коллапс по всем трем осям.

— Сереж, давай без лирики. Что имеем в итоге?

— Ну и шарахнула их гравитационная неустойчивость. Вектор разлома пошел по диагонали, захватил всю нижнюю сетку. В Валеру отрекошетило – он в код ушел, теперь его через сатурацию выуживаем. Мы же спасать побежали, сказали сатурацию снизить, мол, дует. Ну и Егорова размазало как раз, когда систему перезагружали на новый день. Теперь у нас там вместо песчинок – квантовая рябь, а координатная сетка живет своей жизнью.

Анна Пална молча смотрела на экран, где уже загружалась пятнадцатая версия правок. На мониторе медленно проступал тот самый неестественно оранжевый горизонт, а по барханам, еще не зная, что их сейчас перезагрузят, брели верблюды.

Правки 2.0.

В комнате повисла пауза. Егоров откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и уставился в потолок, где медленно пульсировало голубоватое пятно от экрана.

— Да, а значит, это зайдёт широкому зрителю, — протянул он, не глядя на Немцева.

Немцев, сидевший напротив, с силой потёр переносицу, словно пытался стереть с лица налипшую усталость.

— Ну её, эту индивидуальность. Мой авторский стиль всё равно останется непонятым. — Он резко отодвинулся от стола, стул жалобно скрипнул. — Как в прошлый раз. Как, впрочем, и всегда. Раздраженный, он резко поднялся, прошёлся до стены где на доске висели зарисовки и раскадровки, на секунду завис и пошел обратно, нервно потирая пальцы.

— Давай уже наваяем им то, что они от нас хотят, — голос Егорова стал вдруг вкрадчивым, почти покладистым.

— Великолепный курорт с золотыми песками и полным погружением в новый мир, который каждый создаст исключительно под себя, — продекламировал Немцев, пародируя голос из рекламного ролика, и тут же поморщился от собственного фальцета.

Егоров вдруг оживился, хлопнул ладонью по столу.

— Ну и дошли ж технологии сенсорной интеграции, — постучал он костяшками по монитору. — Иногда и сам удивляюсь. А всего пару лет назад ещё в очках сидели, все ощущения на кончиках пальцев ловили. Помнишь тот трекер? Как ты его… перчаткой назвал?

Немцев не ответил. Он смотрел в одну точку на стене, где висела какая-то старая раскадровка из прошлого проекта. Егоров проследил за его взглядом, задумался и вдруг спросил:

— Немцев, а ты помнишь Валеру из соседнего отдела?

— Да вроде был такой, — Немцев пожал плечами, всё ещё не глядя на коллегу. — Новичок с пятого этажа. Вечно к нам заходил, присматривался что ли?

— А он случайно к нам вчера не заходил?

— Да ты, видимо, совсем заработался, — Немцев наконец повернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. — Вчера же воскресенье было.

— Да ну?

Егоров нервно рассмеялся. Он давно замечал, что коллега выглядит очень уставшим в последнее время, а точнее  измотанным. Этот проект давался ему гораздо тяжелее, чем предыдущий. Повышение хоть и прибавило к зарплате, но совсем высосало остатки сил и адекватности.

— Ага, ты же сам рассказывал, — Егоров попытался вернуть разговор в прежнее, более лёгкое русло, — как мастерил фигурки из остатков коряги. Да так усердствовал, что загнал три занозы. И что ты со своим синтетическим помощником никак не мог договориться, чтобы тот не ампутировал тебе средний палец, а лишь достал из него несчастные колючки.

Немцев задумчиво уставился на левую руку. Он повернул её ладонью вверх, потом вниз, разглядывая каждый сантиметр. Следов от заноз не наблюдалось. Да и рука совсем не болела. Но где-то глубоко, на уровне давно забытых ощущений, он всё ещё чувствовал, как туда, под кожу, входила та самая первая, самая острая щепка.

Егоров ждал ответа. Немцев молчал, и тишина в комнате стала вдруг плотной, почти осязаемой. Где-то в глубине оконного стекла голубым мерцанием заблестели маленькие точки. Они пульсировали и, зацикленные на своем ритме, увеличивались в объеме, превращаясь в круги на расплывшейся поверхности теперь жидкого стекла. От этих кругов веяло неестественностью и холодом, будто окно перестало быть преградой между комнатой и чем-то иным.

Егоров нервно попятился назад, ища под собой кресло, куда бы он мог приземлиться. Он то и дело открывал и закрывал рот, наполненный воздухом, удушающим, блокирующим слова в горле. Его руки тянулись к Немцеву, пытаясь жестами и немыми междометиями рассказать о том, что происходит у коллеги за спиной.

Оконная рябь продолжала голубеть, издавая низкое монотонное гудение. Круги увеличились уже в объеме, будто кто-то невидимый бросил в жидкую поверхность камень. Каждое новое кольцо наползало на предыдущее, ускоряясь, они расходились по стене и рабочим доскам, поглощая в себя мебель и реальность.

Комната наполнилась голубым свечением – оно заливало столы, чертежи, лица, делая из кабинета дешевую голограмму.

Егоров вжался в кресло, пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки. Его глаза бегали от окна к Немцеву, от Немцева к окну, и в них смешались шок, ужас и полное непонимание.

В этот момент Немцев медленно обернулся, и лицо его выражало некоторую усталую отстраненность. Он смотрел на голубую плазму, на круги, расползающиеся по стенам, на струящийся свет растерянно, словно пытался вспомнить, где он уже видел этот свет.

— Немцев! – наконец выдавил Егоров. Голос его прозвучал совсем чужим. — Ты… ты это видишь?

Немцев медленно кивнул и сделал шаг вперед, а когда голубые круги коснулись его плеч, он не отшатнулся, а чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, что Егоров слышать не мог.

— Сереж, подключаемся. Запускай изоляцию. Только без фанатизма, не нужно их опять в код выкидывать.- сказала Анна Пална, нажав на сенсор гарнитуры.