Добавлено в закладки: 0
Илья любил сбегать от города. Каждые выходные он садился в потрёпанный внедорожник и уезжал на дальний холм, откуда открывался вид на зубчатый хребет на горизонте. Горы были фиолетовым сном земли, вечными и недостижимыми. Сидя на складном стуле с термосом кофе, он думал о древности скал, о времени, что для них — лишь лёгкий ветер, о людях, чьи жизни проносились у их подножий, не оставляя и царапины на граните.
Горы вызывали в нём странное спокойное отчаяние. Они напоминали, что всё тленно, кроме них. Что все его заботы — пыль. Это была холодная, чистая философия камня.
Потом он заметил.
Сначала — через бинокль с триподом: пик «Спящего великана» теперь совпадал с веткой старой сосны, хотя раньше был левее. Он списал на атмосферную рефракцию, на игру света. Но неделя за неделей, месяц за месяцем, совпадение становилось невозможным. Горы приближались.
Через год он уже не нуждался в оптике. Хребет, бывший синим силуэтом, приобрёл текстуру, зелёные пятна лесов, серые прожилки скал. Величие сменилось тревогой. Они не просто были ближе — они двигались. Медленно, неумолимо, как часовая стрелка на забвении.
Мысли Ильи изменились. Прежнее благоговение смешалось со страхом. Он ловил себя на мысли: если горы идут к нему, значит, они чего-то хотят. Может, они — не объекты, а субъекты? Спящие существа, и он, своим постоянным, направленным вниманием, разбудил их? Или это сама реальность сжимается, как шагреневая кожа, и горы — лишь первый симптом?
Он перестал спать. В окне его городской квартиры теперь зияла каменная громада, закрывшая полнеба. Воздух стал гуще, пахнул озоном и холодным камнем. Солнце появлялось лишь на два часа, золотя лишь вершины. Мысли путались: он читал теории — от сдвига тектонических плит до вторжения иной геометрии. Нашёл древние мифы о «Блуждающих горах», что приходят, чтобы забрать грешные города. Он чувствовал их тяжесть не только в глазах, но и в душе — как будто его собственные психические «горы», подавленные страхи и забытые травмы, материализовались на горизонте и теперь шли, чтобы его раздавить. Люди в панике бежали из города. Илья остался. Это было его видение, его призвание. Он чувствовал странную связь.
В день, когда первая скала коснулась окраины города, содрогая землю, он вышел навстречу. Воздух вибрировал низкочастотным гулом, который ощущался в костях. Мысли больше не были мыслями в человеческом понимании. Они стали образами, прорывающимися из подсознания.
Он увидел: это не горы двигались. Это ткань пространства между ним и ими стягивалась, сморщивалась. Горы были маяками стабильности в текучей реальности, и по мере того как иллюзорный мир таял, они становились «ближе» — то есть реальнее. Цивилизация, суета, время — всё это было тонкой плёнкой, натянутой над бездной вечного «сейчас». И эта плёнка рвалась.
Теперь он думал не словами, а ландшафтами души. Каждая приближающаяся гора была кристаллизованной памятью Земли, архетипом, вышедшим из коллективного бессознательного. Та, что напоминала череп — была горой Смерти. Та, что сияла розовым на закате — горой Невинной Любви. Они пришли не уничтожить, а заместить. Заменить подвижный, болтливый человеческий мир на молчаливый, непреложный мир символов.
Илья стоял, когда тень накрыла его полностью. Камень был перед ним, шершавый, испещрённый письменами, которых не было. Он понял последнюю мысль, которая ещё была мыслью: он всегда смотрел на горы. Но горы тоже смотрели. Они смотрели сквозь него, в самую суть, где он был таким же голым и вечным камнем духа.
Последнее, что он ощутил, — не раздавливание, а… присоединение. Его сознание, как ручей, влилось в океан геологического времени. Его страх растворился в покое, которому миллионы лет. Он стал свидетелем. Он стал частью пейзажа.
Горы заняли город. Не раздавив, а поглотив, превратив улицы в каньоны, дома — в валуны. Наступила тишина, нарушаемая лишь ветром в ущельях. И где-то в новом массиве, в сердцевине кварцита, бывший человек по имени Илья обрёл новую мысль — медленную, кристаллическую и бесконечно глубокую. Мысль о том, что всё, что движется, в конце концов, находит своё место. И что покой — это не отсутствие движения, а движение, ставшее настолько обширным, что его можно принять за вечность.
А на новом горизонте, за бескрайней каменной равниной, виднелся слабый, едва уловимый отсвет. Возможно, огни другого города. Или отблеск на чешуе новых гор, которые, вздохнув, тоже начали своё странствие.
Автор публикации
