Лихие девяностые, их начало и конец.

То, о чём я вспоминаю с особой теплотой, случилось в небольшой промежуток времени между полётами. Когда я позвонил своему приятелю Алексею из Димитровграда, и предложил ему махнуть на неделю на юг, он согласился не раздумывая. Заехав в Ульяновск и забрав моего сына, он метнулся за мной в Чемодановку и вот мы втроём на красном москвиче едем в моё первое сравнительно дальнее путешествие.

Когда я вспоминаю Одессу, в памяти возникает запах нечистот и приверженность местного населения товарно-денежным отношениям. Но случай, о котором я хочу поведать, из другой сферы, это островок доброй иррациональности, и я даже немного удивлён, что произошел он именно в этом городе.

Был август 1990 года, мы с шестилетним сыном Кириллом и моим товарищем Алексеем только что прибыли на берег моря где-то в окрестностях Ильичёвска. Внимательный читатель может спросить, почему с нами не было моей жены, но этот вопрос до сих пор остаётся без ответа, тем более, что к концу девяностых, во второй части рассказа, вы видите вместо неё совсем другого человека, что, возможно, и придало всей моей жизни смысл. И вот красный Иж-комби отдыхает от дальней дороги, мы грустно собираем палатку, обустраивая ночлег на краю обрыва, а по радио диктор сообщает о том, что не стало Виктора Цоя. Потом Кирюхе в глаз попала соринка и мы до глубокой ночи доставали её при свете фар. Вообще-то я умею доставать инородное тело из глаза языком, и этот навык обычно хорошо помогал наладить добрые и приятные отношения с красивыми моргающими девушками. Но в этот раз он не сработал, утром мы проснулись неотдохнувшими, и побрели на пляж с намерением к вечеру найти уютное и недорогое пристанище. Берег был совершенно пустой, из инфраструктуры на нём был только диковинного вида вагончик явно глубоко импортного производства.

Мы решили искупаться и ехать дальше в поисках достойного сервиса. Однако судьба распорядилась иначе, из вагончика вышел человек и спросил, не нужны ли нам спальные места. Мы заворожено осмотрели интерьер, с удивлением узнали, что плата не требуется, а если нам надоест, и мы не дождёмся его возвращения через неделю, то ключ можно оставить у бабы Розы воон там на пирсе.

Сейчас уже трудно вспомнить, был ли там кондиционер, но душ, радио, электрочайник с плиткой, холодильник и четыре спальных места присутствовали, радуя глаз своим скромным буржуазным обаянием. Где же подвох, спросит прожженный читатель? А подвоха нет. Мы, конечно же, не дождались нашего благодетеля, дня через три море солнце и креветки с бычками нам надоели, да и в Пензенском аэропорту Сосновка меня ждали планера. Так что мы, оставив доброму человеку на столике 10 рублей в знак благодарности, уехали домой, унося в душе волшебное чувство, на мгновение вспыхнувшее в этом уголке мира.

Девяностые проходили неоднозначно, событий было много, и именно они определили всю мою последующую жизнь. Но закончились они, вместе с веком, так же, как и начинались.

Описываемые события произошли в последний день лихих девяностых — 31 декабря 1999 года. Завершался век, впереди ждал непонятный и загадочный миллениум. Жизнь налаживалась, в кризис 1998 года поверили даже оптимисты, а значит, он был локализован и имел все шансы пойти на убыль. Моя молодая семья из четырёх душ, одной из которых было без хвостика пять месяцев, уже год как жила в новой однушке площадью 12 квадратов на 10-м этаже с антресолями. На кухне стоял холодильник Атлант, чудом купленный по старой цене, жене на работе в счет зарплаты выдали телевизор Sharp и стиральную машинку автомат, под окнами стоял старенький кадиллак флитвуд 1991 года, и не хватало только чуда. Оно и поджидало меня здесь, в Ульяновске, в переходе супермаркета в образе старушки, продающей горшок с домашним цветком. Я пришел сюда с наказом от жены купить горошек и кукурузу, а при себе имел последние пятьсот рублей и робкое намерение купить подарки для всей семьи. Подойдя к бабушке, я увидел в её горшочке цветущий кустик ландышей, и вопрос с подарками был решен! Я до сих пор помню, как был пресечен мой щедрый порыв, моё “сдачи не нужно” повисло в воздухе, а бабушка взяла с меня столько, сколько считала нужным, ровно пятнадцать рублей.