Добавлено в закладки: 0
P.S. к «Любовь нации».
Языкастому переводчику, талантливому толмачу Тельме Разбойниковой.
Они летели на перекладных самолетных тройках так долго, что он, проснувшись в очередной раз, подумал о том, что он родился в этом самолете.
Здесь он сделал первые шаги. Заговорил. Пошел в детский сад. Первый осознанный Новый год. Рисунки, утренники, зайчики унылых ушей и щербато улыбающиеся снежинки.
Потом школа. Книги. Музыка. Странично выпуклые формы обнаженных красавиц Рубенса и Тициана, Ренуара и Веласкеса, роскошные модели из пудовых альбомов крупнейших галерей мира. Первые вспышки любовей, обморочные экзамены.
Академия. Аспирантура. Кандидатский минимум. Здесь он встречался и расставался со своими девушками. А вот там, в том углу, он оформил кредит на дом. А здесь он кому-то хвастал, что за дом осталось внести «последний и решительный взнос».
– Окончательные броневые деньги!
А вот там редактор познакомил его с его переводчицей, фотографом, личным секретарем и вообще, «помощником по всем вопросам», Тельмой Разбойниковой, которой он придумал прозвище до их знакомства – Маленькая Разбойникова: кудлатая белобрысая голова, которую, казалось, Тельма расчесывала детскими пластмассовыми граблями, непременно сиреневого цвета, оправа нелепой розовости, нервная в своей неровности челка, походка безработного клоуна.
– Если хотите, – серьезно шутил редактор, – она вам стриптиз покажет… В трудную минуту!
Маленькая Разбойникова сладко спала в кресле, прижимая еще детскими ладошками к стесненной, уже взрослой груди тугой испанский разговорник.
Он не знал, чем себя занять. Всего час назад они с Тельмой даже потанцевали в сумерках салона, и, несмотря на темноту, он увидел как щеки Маленькой Разбойниковой стали малиновыми, и кажется, оба с удовольствием, однако молча отметили, – теснота «танцпола» способствовала деликатным интимным прикосновениям.
В районе Бермудского треугольника ему не снились пропавшие самолеты и корабли, не снились мгновенно поседевшие мудрые капитаны и утонченные хорошенькие стюардессы, не снились остановившиеся часы и пустые палубы авианосцев с горячий кофе в гигантских кубриках, ему приснилось Его Святейшество, Великий Понтифик. Он с трудом вспомнил титулы Папы Римского… Великий Понтифик, Викарий Иисуса Христа, Его Святейшество, преемник Князя Апостолов…
Он сосредоточился и расспросил Великого Понтифика о том, что волновало: как всё устроено на самом деле, и в частности, среди людей? Есть ли хоть какой-то смысл хоть в чем-то?
– Это просто, – сказало Его Святейшество, – вот ты познакомился с девушкой, минутное дело, это называется «случай». Вы посидели в кафе. Потом встретились вновь. Затем вы прожили, скажем, пять лет, или год. Появляется фактор времени. А когда появляется время, возникают и закономерности. Вот когда ты поймешь эти закономерности, ты поймешь и смысл.
– Почти математика.
– Да, формула такая: время плюс закономерности, ровняется смысл. Расстались вы, допустим, через ваши пять лет, или через год, опять же ищи закономерности. И так почти во всем.
– А счастье?
– Счастье – это самообман, – усмехнулся Великий Понтифик, – счастья нет. И покоя нет. Гений ваш Саша Пушкин ошибался. Есть воля, только воля, больше ничего, но это сродни инстинкту жизни, то есть, воля – почти природный фактор, почти рефлекс, а значит, это малоинтересно, и, более того, скучно.
У Великого Понтифика получилось «скушно».
– Да уж, – он хотел, но не знал, как возразить, – а вот душа…
– Душа – даже не женское, а девичье понятие. Мужское – это дух. Это как disco и rock. Ощути разницу, она очевидна. Disco изящно, по девичьи, скользит по поверхности, а rock – это мужская глубина высоты. Но могу и хочу тебя утешить, любовь есть, более того, она неубиваема, – благосклонно кивнул Великий Понтифик, – и кстати, можешь поиграть с понятиями «случай» и «закономерность», у случая свои закономерности, но мне они не любопытны.
– Попытаюсь поиграть, – вяло пообещал он.
– А тебе в лоно церкви надо, тогда только взбодришься, а вдобавок, будешь спасен.
– В лоно согласен, но не церкви, я атеист, – признался он и уточнил, – точнее, атеист-аналитик, но глядя на рассвет или на красивую девушку в bikini, вынужден отметить летящую мысль Бога…
– Болван ты, а не атеист! – Рассердился Великий Понтифик. – Кто не с нами, – Его Святейшество возвысило голос, – тот лгун и манипулянт, и он с дьяволом, – усилием воли Понтифик сдержал себя, – но Бог милостив, и, прежде всего, к атеистам.
– А справедливости тоже нет? – Он напрягся, как перед ударом. – Скажите честно, я выдержу.
– Знаешь, – интимно сказало Его Святейшество, явно уходя от ответа и этим отвечая, – ясность и понимание придут, когда перестанешь ждать, ожидание – бессмысленная суета разума. А дальше опять математика, хочешь, значит, можешь, – так делай! Кстати! Ничего нет выше математики. Только поэтика. А выше поэтики только Бог. В идеале исследователь должен быть математиком и поэтом. Вот как Альберт Эйнштейн. Малый этот, кстати, преуспел в поэтической систематизации математических закономерностей. Крест – это информационное пересечение цифр и слов, математика и поэтика – главные инструменты в познании мира.
– Про крест, да, согласен, это система координат, но вот дальше…
Дальше он возразил, мол, это на словах только легко: «хочешь, можешь, так делай».
– Сильнее слов нет ничего! – отчеканило Его Святейшество, – словами можно выразить всё: время, звук, цвет, бесконечность, и даже вкус коньяка! Главное, чтобы было перо от ангела, то есть, талант, и не сознание, а о!.. осознание.
– Зачем мне осознание, если, скажем, завтра смерть?
– До завтра времени – бесконечность, это во-вторых. Примечание: те пять шагов, что Джордано Бруно шел на костер, были для него вечностью, знай. А во-первых, где и кем ты был, до своего рождения, – строго спросило Его Святейшество, – чем это ты был занят, до того, как родился? Сочинял? Влюблялся? Разве это была не смерть?
Он понял, Святейшество Его право. До нашего рождения это и есть наша смерть, А после смерти, стало быть, будет…
– Ну, да! – с улыбкой сказал Великий Понтифик, – мы родились после смерти, и умрем в жизнь.
– То есть со смертью все хорошо?
– Да, со смертью всегда всё хорошо, – согласилось Его Святейшество, – главное, чтобы страдания и сомнения куда-то переходили, в слова, в мысли, в чувства, в рукопись, в живопись, иначе – смерть, и не в переносном смысле, когда тебя в ящике закопают на кладбище, а в самом прямом, как забвение, – оно подняло палец, – бойся безвестности! Винсент Ван Гог проиграл в пространстве, но выиграл во времени, будучи никем при жизни, он стал великим после смерти. Пабло Пикассо выиграл и там, и там. Абсолютное же большинство людей проигрывают и пространство, и время.
– Интересно, я из каких?
– Умрем, увидим. Я тебе позже расскажу, что надо делать со смертью.
– Хорошо!
– С другой стороны, – сообщило Его Святейшество, – когда жизнь никчемная, то и смерть не страшна.
– Это история большинства?
Понтифик улыбнулся:
– Большинство не осознает ни жизни, ни смерть.
Тут он дал наушники и включил Его Святейшеству Dead can dance, вещь Windfall, и, слушая, Великий Понтифик сказал с грустной улыбкой:
– Только два сюжета и есть во Вселенной, любовь неизбежная смерть. Совет. Потом, когда все закончится, выпей рюмку вашей русской водки, она вкусная, я пробовало.
Сны – это не наши сны, это наши версии снов. Очнувшись, понял, он почти всё забыл, но кое-что помнил: «Мы родились после смерти и умрем в жизнь».
– Пришел в жизнь, – сказало Его Святейшество, – ушел из жизни, мертвая точка живая, какая разница? Подумай об этом, когда будешь коротать вечность на Бетельгейзе.
Он вздохнул, Великий Понтифик и в этом прав: «Любовь неизбежная смерть».
Потом он пожалел о том, что не сказал Его Святейшеству о своих «пробросах из будущего». В голове появлялось имя, или слово, или сюжетный отрывок, таинственный до поры, как будто из виртуального кино. Имя или сюжет были из его будущего, в момент возникновения он не понимал, о чем речь, но со временем всё объяснялось. И в этот раз, незадолго до поездки в Коста-Рику, ему привиделась его Дарья, его любовь, с которой он расстался более двадцати лет назад. Он конечно не верил, но отчего-то боялся возможного пересечения их уже давно отдельных судеб в «центре зала» аэропорта Сан-Хосе.
Отгоняя морок невозможной встречи, он заглянул в космическую черноту иллюминатора. Под ними был бесконечный ночной океан, полный равнодушных, никогда не спящих и всегда голодных акул, неторопливо меланхоличных ядовитых медуз и утонувших галеонов испанцев, груженых золотом, а над ними было бесконечное небо, засеянное звездами, он думал об этом разговаривая во сне с Великим Понтификом.
Еще он думал о том, что любовь всегда хромая, надежда юная, а вера серьезная.
«Интересно, а есть ли девушки с такими именами и такими фамилиями?» Решил так: «Не знаю, по поводу Надежды и Веры, но Любовь Хромая точно есть. Все любови хромые, во всяком случае, мои. Надо будет это записать, может быть использую для заметок о Коста-Рики».
– Вас приветствует командир воздушного лайнера Таип Омар, гражданская авиация Республика Турция…
– Вас приветствует командир воздушного лайнера Джон-Пол Джексон, гражданская авиация, Соединенное Королевство Великобритании…
– Вас приветствует командир воздушного лайнера Джорджио Алонсо, гражданские авиалинии, Аргентинская Республика.
Они летели из Москвы в Коста-Рику для написания серии очерков об этой крохотной стране, заказ крупнейшего издательства России. Он удивлялся, кому это было надо? Зачем? Но издательство платило, и они летели, маршрут: Москва – Стамбул – Лондон – Орландо – Сан-Хосе, 1 день, 19 часов в пути…
– Вас приветствует… Орландо…
В перерывах между сном, едой, отелями, прогулками по салонам лайнеров, он слушал музыку: Vladimir Cosma, атмосферная Airport drinks, лучшее из Pink Floyd, первый и второй альбомы Led Zeppelin, лучшее от Chic, еще что-то не запомненное из 18 часов музыки, что жили в его сотовом телефоне.
– Вас приветствует… Сан-Хосе… температура воздуха… такси… отели…
Они вышли из самолета, в предчувствии рассвета. Ему показалось, что он учится ходить заново, воздушную палубу больше не качало, и он не впадал в задавленный ужас турбулентности. Когда их трясло в воздухе, особенно над Северной Атлантикой, Тельма оборачивала к нему испуганное лицо, а он деловито и безжалостно сообщал ей о том, что «под ними океан, до краев полный акул, жаждущих девичьего тела, жалящих медуз и прочих опасных гадов». Маленькая Разбойникова показывала ему язык и отворачивалась, утешаясь очередным стаканом с вишневым соком.
А он думал о том, что они пролетели место крушения «Титаника», в одном из сейфов которого были похоронены тетради Леонардо, так называемый Северо-Атлантический кодекс. Было бы занятно взглянуть…
Аэропорт был огромный, бесконечный зеркальный пол пересекали громадные стеклянные стены, образуя на стыке линию горизонта событий. За границами аэропорта угадывались облака, океанский поток добрых ветров, лето декабря, «сухой сезон», начало чего-то не нового, но иного.
Они получили багаж, Маленькая Разбойникова семенила позади, бормоча что-то на смеси трех языков и тут он, покрываясь испариной кошмара, увидел свою единственную, неизменившуюся любовь, и понял, что и он узнан, её лицо белеет и он понимает, – их столкновение при выходе из аэропорта становится неизбежным.
«Обратным» зрением потом, позже, он осознал детали: таможенный служащий, отдаленный шум авиационных двигателей, мальчик у аппарата с газированной водой, жужжащие звуки кафе, бородатый человек с фотоаппаратом на шее и с собачкой на руках…
Ничего не дрогнуло в лице Дарьи. За двадцать с лишним лет она не изменилась, все такая же стройная фигура, темный тугой хвост, созданный для того, чтобы качаясь от плеча к плечу, как будто бы говорить: «Не-а!», челка все так же падала на остро и точно нарисованные Тицианом брови, пушистые, по-прежнему девичьи ресницы, внимательные настороженные, и, одновременно, уверенные зеленые глаза – Дарья. Чёрные джинсы в обтяжку, белоснежная приталенная блузка, черные туфли на низком белом каблучке, все это очень ей шло. На свою беду и погибель, он увидел все её подробности.
Случилось то, чего не могло быть. Загремев чемоданом, с задушенным: «Черт побери!», на него натолкнулась Тельма, но он не заметил этого.
И стало ясно, он – это не совсем он, его дополняла Дарья. Они одновременно пошли навстречу друг другу, и «в центре зала» они обнялись как нетерпеливые любовники, не видевшие друг друга «с вечности четверга».
Он чувствовал всё то, о чем мечтал каждый день ночи все эти двадцать с лишним лет: её лопатки, пунктир позвоночника, биение сердца, талию, бедра – всю её. Дарья была не образом, не воспоминанием, не призраком и не фантомом, она была живой, настоящей.
– А что Бог? – поделилось сокровенным Его Святейшество, – Бог – это твоя рука на талии любимой. Помни!
– Моя любимая, – шептал он, – моя единственная. Моя…
«Мы не виноваты, знай. Ни ты, ни я. Так бывает. Прекрасная жизнь уродлива. Но сейчас уже ничего не изменишь, но знай, что ты…»
– …моя единственная, моя ненаглядная…
«Это смешно, но мы вместе где-то в районе звезд Ориона, я знаю!»
Пытаясь побороть себя, Дарья задышала часто, как ребенок, который обдумывает сложное предприятие, заплакать уже наконец сейчас или пока еще нет?
Не веря происходящему, он слышал все её запахи, он ощущал на своей щеке слезы, и не понимал, это плачет Дарья или это их общее? Он увидел близко её глаза, полные слез, её веснушки, трещинки на губах большого рта.
– Моя единственная, моя самая красивая…
«Знаешь, я сохранил твою пижаму, ту, клетчатую, с дыркой на левой коленке, знай. Не могу её выбросить…»
– …ты моя единственная, моя любимая, моя.
В некотором отдалении от них стоял с непонятным для самого себя выражением лица сухой мужчина очень средних лет, он держал за руку девочку лет десяти. Застыв, и девочка, и мужчина не совсем понимали, что происходит.
Продолжая судорожно сжимать его в объятиях, Дарья поцеловала его в мокрую щеку, как она целовала его тогда, двадцать лет назад, как будто бы исследуя, как будто спрашивая разрешения. Щека. Кончики губ. Губы. Опять щека. Её поцелуи были все те же, осторожные нежные и сильные. Она обняла его за шею и опять поцеловала в губы.
Рай – это совсем не то, что ты себе сконструировал. Ответы на все вопросы и постоянный и всевозрастающий orgasm – пустое. Рай – это единство твоего времени и твоего места, когда ты будешь длить крохотное, но важное для тебя событие миллиарды лет, переживая всё наново. Например, этот поцелуй твоей Дарьи.
«Стоят так, и чтобы вечность замедлила ход над нашими головами».
Он не понимал, его это мысль или Дарьи?
«Я пытался написать про тебя, про нас с тобой, но у меня ничего не вышло, кроме слез и горечи. Потом осталась только горечь…»
– Моя лучшая, моя дорогая, моя дорогая, дорогая моя…
«Как и двадцать лет назад, я выше твоего плеча, ты заметил?»
Дарья прижималась щекой к его щеке.
«Да!»
Виктория, его очередная бывшая, по доброте и простоте душевной, доложила ему – просили её? – о том, что Дарья вышла замуж, поменяла гражданство, и теперь она живет во Флориде, у нее прекрасный дом, молодой красивый и очень – очень! – богатый муж. Это было лет десять назад…
«Просто знай, я любила тебя всегда, люблю и сейчас. Но ничего не поправишь».
Она отчаянно покачала своим хвостом: «Не-а!»
– Ничего никогда и ни для кого не исправляется, – твердо и безжалостно сказало Его Святейшество, – знай!
С задушенной яростью Дарья тихо застонала ему в ухо и в это мгновения объятия их разомкнулись.
Он застыл на месте, ничего не чувствуя, жизнь остановилась.
– Ад – это когда тебе наглядно показывают все твои упущенные возможности. Наказывают не только за то, что ты сделал, но и за то, чего ты не сделал, – молча добавило Его Святейшество.
Дарья торопливо шла к выходу – это было бегство – не глядя, она бросила колючее слово сухому мужчине с девочкой.
«Боже, какая у неё фигура! – Он не мог не отметить это даже сейчас, в это инфернальное мгновение. – Надо сосредоточиться, и понять, что она сказала своему дядьке?»
Он видел, как Дарья выскочила на воздух, как подняла руку, к ней подъехало такси, она быстро села в машину, такси резко, по-спортивному стартовало с места.
«На этот раз расставание наше окончательное, таких встреч дважды не бывает», – он понял, это были мертвые мысли.
Сухой мужчина – муж? – невидяще, как слепой, нашарил сумку и чемодан, крепче взял девочку – дочь? – за руку и они поплелись вслед за Дарьей, к выходу из аэропорта.
Разорванные куски жизни, разбросанные рассказами на разных континентах, в разных странах и в разных временах, наконец, соединились. И можно было поставить финальную точку. Ему привиделось планирующее легкое слово «свободен». И больше никаких ненужных мыслей, гнетущих обязательств, и кошмарных снов. Он был свободен от Дарьи, от воспоминаний о них, он был готов к смерти, он был готов к тому, что, обняв, она, как и Его Святейшество, молча, скажет ему: «Пора…»
И теперь уже ничего не имело значения: ни дом, ни его очерки про Коста-Рику, ни мать, ни его «текущие увлечения», вроде «девичьих прелестей» Каролины, ни деньги, ни даже кот по имени Жратина. Здесь, на краю чужого мира, он сказал всё то, что должен был сказать единственной своей девочке-женщине, миссия выполнена, и не было больше ни Дарьи, ни крова, ни крови, ни жизни.
Он досмотрел до конца, мужчина с девочкой погрузились в такси и уехали.
Почти упав, он сел на свободный диван, привалился к спинке, чувствуя боль в затылке, сморщившись, вытянул и скрестил ноги. В глазах появилась расплывчатая рваная сетка – нарушенная система координат? – всё вокруг стал дымчатым «цезарианским» пурпурно-алым, линия горизонта событий стала медленно заваливаться, мир кренился направо. Его возмутило именно это, почему именно направо? Пытаясь выправить крен, он склонил голову влево, но это не помогло, всё валилось в бесконечную пропасть…
Где-то как будто над ним возникли прозрачные мысли в спотыкающимся ритме jam session: вот как оно бывает – полиция, транспортировка тела. Кто заплатит? Повезут в посольство? В консульство? Какая разница? Как советский философ Мераб Мамардашвили, умру в здании аэропорта. Кто будет меня… сопровождать моё тело? Маленькая Разбойникова? А так и не обретенный кот Жратина? Пока не найденный, бедный кот пропадет. Что будет с невыплаченным домом? Вернется банку? А мать? А Каролина?
И вдруг ошеломительная и, одновременно, оскорбительная мысль поразила его, прямо сейчас, он займет свое крохотное, почти невидимое место среди миллиардов простых покойников, среди тех, кто умерли до него, значит, он такой же как все?! Он смертный?!
– В любви и смерти главное – объятия, – сказало Его Святейшество. – в жизни есть два варианта: бояться невостребованности, безденежья, инвалидности, одиночества, смерти, в итоге, то есть, бояться всего и не бояться ничего. Выбирай второе! Запомни!
Он запомнил, второе. Тельма Разбойникова умостилась здесь же, на диване, кажется, он почувствовал её теплую , осторожную и, вместе с тем, цепкую руку. До него донеслись её истеричные сотово-телефонные, почему-то английские выкрики: «Taxi», «He’s sick!» и «What…»
«Глупая! Мне не плохо, мне хорошо. Я свободен».
Вокруг пестрым хороводом медленно закружились разноцветно одетые люди, к алому и пурпурному добавился страшноватый фиолетовый. Кажется, это были пассажиры, персонал, полицейские? Улыбающийся корги на поводке?
Он напрягся.
– What мне делать? – продолжала голосить Разбойникова.
«Что делать? Вернувшись, родиться в смерть, как и говорило Его Святейшество. Это что же, её дочь? Не похожа. Да и муж – муж? – у Дарьи какой-то странный, у неё не может быть такого мужа. Так что же Дарья ему сказала? Какое-то резкое, окончательное слово. Возможно, мы бы разошлись, но мы бы прожили эти двадцать лет вместе, вместе! Вместе! Тогда уже можно было решать, и».
Он размышлял таким образом и вдруг, на точке после «и», он понял, Тельма Разбойникова умела кричать.
– San-Hose airport drinks! – стараясь быть как можно громче, сказал он, вспоминая мелодию Владимира Косма.
Рассеивая туман, перед ним замаячило перекошенное лицо Тельмы. Проверяя себя, он легко поднял левую руку, и круговорот корги и людей замер. Линия горизонта событий медленно возвращалась на место. За стеклянными стенами аэропорта рассвело.
– Батюшки! Враль и обманщик! Манипулянт! – Маленькая Разбойникова «обшарила» его взглядом, затем нервно, но, вместе с тем бережно дала ему пощечину. – Вы все же говорите по-английски?!
– Just a little, – он натужено улыбнулся, вытирая ладонью мокрые щеки, – little bit.
Она замерла, потом возмущенно выдохнула:
– То есть, вы поняли все мои разговоры с моей английской подругой из США?
– Я понял главное, а именно: «Он мне нравится», но учтите, при росте в два метра, я вешу больше сто килограммов, вам будет сложно затащить меня к себе в постель.
– Размечтался… лись! – Засопела Маленькая Разбойникова, протягивая ему платок. – Утрите слезы. – Тельма как-то странно кивнула головой. – Кто это? Ваша чужая жена? Одна из ваших единственных любовей? Что это за девицу вы обнимали и целовали так бесстыдно, на глазах всего аэропорта?
– Это не девица, – он почувствовал полное, абсолютное возвращение к норме, – это истаявшая мечта. Моя непрожитая жизнь.
– Вы расстались с ней навсегда? – угрожающе уточнила Тельма.
– Навсегда, – он закивал, чувствуя, что мысли о Дарье не приносят больше ломоту в затылке, – встретимся чуть позже, после «навсегда».
– Расскажете вашу с ней историю?
– Это можно будет сделать только в особенной, пикантной обстановке.
Жужжащие звуки кафе, бородатый человек с фотоаппаратом на шее и с собачкой на руках, таможенный служащий, отдаленный шум авиационных двигателей, мальчик у аппарата с газированной водой – все мизансцены, поменявшись, остались прежними.
– У вас губы белые, – Тельма агрессивно ткнула в него пальцем.
– Да что вы говорите? – он вытянул губы и скосил глаза, пытаясь взглянуть, – голубоватые, да. Надо выпить, вот что. Первая наша выпивка в Сан-Хосе, а? Маленькая моя, что пьем?!
– В стране под названием Коста-Рика надо пить вишневый коктейль, – заулыбалась Маленькая Разбойникова, – с косточками! И я не ваша маленькая. Я своя. И я не маленькая.
С огромным облегчением он почувствовал, «все дороги через Рим ведут в Москву». Куда же еще? Кажется, фразу про Москву и Рим ему тоже сказало Его Святейшество.
Москва вновь прочно стояла за его плечами, всё главное было на месте.
– Так что же надо делать со смертью? Вы обещали…
Кто был Дарье этот мужчина, что за слово Дарья почти крикнула ему? Кто была эта девочка?
Решил так: «Всё это я узнаю, но позже и само собой».
– Ты не переживай, – сказало Его Святейшество, – все твои попытки любовей, сочинений и, вообще, жизни, это только попытки. Вы, временно живые, все так существуете, пытаясь. Убей смерть. Убей смерть!
– Когда же будет жизнь настоящая, – отчаянно спросил он, зная ответ, – когда?!
– Жизнь – это сейчас, а вообще, после вечности, – молча кивнуло Его Святейшество, – на Бетельгейзе.
– То есть, никогда?
Потом он задержал дыхание, закрыл на мгновение глаза и, решившись пройти через тьму финала, подумал, о том, что их с Дарьей сыну было бы сейчас девятнадцать. Нет, уже двадцать лет.
– Про время, это тоже заблуждение, – сказало Его Святейшество, – chrono, конечно, не лечит, чем больше времени проходит, тем внезапнее, короче, но и острее проявляется боль. Боль, которую даже стон не компенсирует. К этому невозможно привыкнуть.
Опять потемнело в глазах, он застонал про себя.
«Когда мы с тобой пили кофе и завтракали в нашей кухне, а потом гуляли Москвой майской, такой провинциальной субботним утром, я думал, мне никогда не хватит ни кофе, ни наших прогулок, ни мая, ни тебя».
– Всё твое будет с тобой не просто до смерти, – скорбно вынесло приговор Его Святейшество, – всё продлится и после. Знай!
– А что будете пить вы? – весело возвышая голос, нетерпеливо повторила Разбойникова.
– Русскую водку, – сказал он, редактируя Великого Понтифика, – стакан.
– О, Господи, – Тельма темпераментно вздохнула, – начинается!
– Пора…
(Екатеринбург – Москва – Сан-Хосе, Коста-Рика, 2 февраля 2002, 2 февраля 2026 гг.)
Автор публикации
