Ангелы встречаются…

Добавлено в закладки: 0

 

– …и я хочу, чтобы половина самолета с Даниилом разбилась.

«Пожелаю счастливого пути, – подумалось, – а потом скажу это…»

Всё было, как водится, один к одному, машина оказалась в ремонте, и мне предстояло такси, а возможно, что и ужас метро. И в Останкино с нашими проектами всё было не очень хорошо. Хорошо, но не очень. Не очень, но хорошо. Вся жизнь: «не» и «но».

Я шел по зимней сумеречной Тверской, и думал, сейчас она мне позвонит, скоро вылет, значит, позвонит. Сотовый телефон вынул из кармана пальто за мгновение до её звонка.

– У меня зазвонил телефон, кто говорит?

«Вот, – думаю, – как же нам, пророкам, жить скучно, всё-то мы знаем, «слон»».

– Слон, – сказала Дарья «в нос», и грустно засмеялась.

– Ты, верно, хочешь мне сказать, что Испания ждет тебя?

– Откуда ты знаешь, что я хочу тебе сказать? – голос её сделался напряженным.

«Так, – думаю, – начинается…»

– Мы, пророки, всё понимаем. Только нас никто не слушает и от этого делается скучно. Нам не надо больше встречаться, да?

– Просто я, – Дашка вздохнула, – улетаю в Испанию, да…

В этом месте возникла пауза… за которой была тоска продолжения.

– …с Даней, – сказала Дарья, – он там меня будет снимать для своего кино, про Бискай. Ты знаешь…

Да, я знал, Даня и Дарья плюс его бездарное, даже и с Дарьей, но дорогое кино.

– Счастливого пути. И я хочу, чтобы половина самолета с Даниилом…

– О, чёрт, а если… – сказала Дарья. И наша связь оборвалась.

Зачем-то спасая никчемную жизнь, я не договорил про половину самолета Дани. Зная, что она не перезвонит, я шел, натыкаясь на прохожих и бормотал извинения по-английски.

Главное в жизни – любовь и время – безвозвратно, ты умер в жизнь, живи в смерти сиротой. Но я же в основном – взрослый человек. К тому же скоро возникнет спасительное: «Пройдет, проверено». Справлюсь.

На «справлюсь» я замер, упершись в твёрдую, как тонкая фанера, морозно захрустевшую газету. И услышал подростковый голос, дрожащий от холода:

– Купите, пожалуйста, всего несколько рублей! И я очень замерзла!

Последние слова были произнесены с укоризной. Из интонации следовало: «Я замерзла именно из-за тебя!»

Сначала я увидел горящие щёки синьора Помидора, вернее, сеньориты. Затем малиновые дрожащие губы. Заиндевевший в алой белесости нос. Серая сиротская шапочка с неприкаянным помпоном. Из-под шапочки беспризорно выбивалась меловая челка. Утонченный шнур наушника торчал из прозрачно застывшего оттопыренного уха девушки. Невнятная куртка. Нелепый рюкзак. Джинсы в приятную обтяжку. Вездеходные армейские ботинки.

Как будто бы модная «сеньорита Помидор» вцепилась трясущимися вытянутыми руками в жиденькую стопку толстых газет. Девочка со спичками, повзрослев, превратилась в девушку с газетами…

Синие глаза-глазищи, мгновенно причитав меня, претендовали на отдельную строку.

– А я тебе за это дам послушать классную вещь! Джеймс Ласт, альбом «Бискай».

Я вздрогнул… Испания, Бискай.

– Ретро! Как раз для тебя, – она опустила свои длинные ресницы, – тебе сколько? Тридцать?

– Ближе к сорока.

– Так бывает?! Вот это да, – сочувствуя, она сдержанно ужаснулась, – ничего, год-два ещё протянешь. А может, и все ровные три с половиной годика! Ты рад?

– Не знаю, – прощаясь, я мысленно обнял Дарью, – не уверен…

– Да ладно, – она энергично махнула рукой, – твоя старость только начинается!

– Слушай, мать, хочешь кофе?

– Хочу, – «мать» тут же с готовностью закивала помпоном, – погорячей!

– Давай, я весь твой тираж куплю. Плюс кофе. Ура?

– Ура! – она улыбнулась. – Конечно, ура! Плюс-плюс пирожное!

Мы выбросили её газеты в урну и зашли в кафе. Она заказала кофе и «вот это пирожное, зелёненькое такое, с киви». Делай, что хочешь и что должно, и будь оно всё!

Потом она сунула мне наушники, и я услышал волшебную мелодию Empty Glasses.

– Наш первый курс жур… фака, – «фака» она сочла нужным выделить брезгливой интонацией, – обязали газеты эти макулатурные продавать. Чёрт, я так замерзла! А ни один идиот не покупает, вот только ты!

– Спасибо.

– Ой, слушай, я не хотела, я… – она смутилась.

– Перестань! Всё хорошо.

Девушка, грея ладошки, держала чашку двумя руками. А я пил свой кофе по-королевски и, кажется, уже знал наперед, что будет-сбудется, а что нет. Мы, пророки, всё понимаем. Болтали о разных пустяках: слепая точка зрения, неженатое двоеженство, протезная улыбка судьбы, внутреннее слёзотечение, бесценность обсценной лексики… После «мать её так» мать заторопилась…

Когда мы вышли из кафе, я стал думать, спросить у неё или не спросить?

– Нет, провожать меня не надо, – сказала она, бесстыдно прочитав мои мысли, – у меня тут ещё дела.

– Тогда я пойду? – и только сейчас я увидел детские рукавички у неё на руках.

– Да…

Всё верно. А ты, «пророк», чего, собственно, хотел? Это было второе за короткий зимний день расставание с девушкой. Думая о своей корявой избранности, я пошел в сторону Пушки–нской. Было уже поздно и очень холодно. Войдя в метро, я сунул руку в карман пальто за мелочью и обнаружил там прихотливо свернутую звездой салфетку. На салфетке имела место каракулевая надпись, неряшливо засеянная крошками пирожного: «Позвони мне» и цифры.

И тут я содрогнулся до испарины на лбу. Как же так? Это было наваждение. В кафе мне было хорошо до состояния лёгочного ужаса, так хорошо, что я даже имени её не узнал.

Ладно, просто позвоню и спрошу:

– Ангел мой, как твои дела?

(Тверская, Coffeеmania, Пушка, 14 февраля, 31 декабря 2003 г.)