Добавлено в закладки: 0
КУКЛА
У меня украли детство…. Кто-то невидимой рукой взял и перечеркнул всё размашистым росчерком пера. Кто-то злой и жестокий в военной форме, с нашивками в виде креста. Страшного, чёрного… От этого всего веет смрадом, гарью, копотью и дымом.
Я смутно помню дни в сиротском доме. Ладошки на холодном окне, надежда, слёзы. Нас было много таких, маленьких и постарше. В детском доме состав подобрался смешанный. Тут тебе и совсем малыши, и ребята постарше. Были местные и из соседних областей. Они ещё до блокады бежали в Ленинград, стараясь укрыться от бомбёжек и карательных батальонов, спастись. Выживали единицы. Мы были-дети, но всё понимали. Мы должны были принять реалии новой жизни.
Светка Чижикова любила рассказывать страшные истории. Не знаю, как другие дети, но я любила слушать.
Жили-были четыре чёрных пса; Гитлер, Геринг, Гесс и Гиммлер. И захотели они всю нашу планету поработить, чтобы мы у них в услужении были, на грязной работе. А всех несогласных эти псы в печку кидали, не разбираясь. Поляков, евреев, русских, белорусов. Но поднялись силы светлые с псами бороться.
Я верила, что всё в этой истории хорошо закончится. Я всегда надеялась на лучшее. Даже, когда шестилетний Ванька сбежал из сиротского дома с товарищем. Мы думали это брат его, оказалось, что они просто в одном дворе жили. Зимой сугробы по пояс, чистить некому, да и маскировка, какая-никакая. Мальчишкам радость, сугробы мерять одно удовольствие. И на новом месте осмотреться интересно. Ванька росточка небольшого, так ему сугробы почти до головы достают.
Товарищ до окопов побежал, а там люди мёртвые. Десятки тел: мужчины, женщины, старики, дети. От голода умерли, не от вражеских пуль. Я тоже пошла, смотреть, Вовка потащил.
-Смотри, Таня. Их что, фрицы убили?
-Война. Она не щадит никого.
-И мы так тоже будем?
Глаза мальчика наливаются ужасом.
-Нет. Нас увезут отсюда.
Я смотрю на происходящее вокруг спокойно. Чему быть, того не миновать. Просто привыкла. В детдоме говорят, что я взрослая не по годам. Со стороны, наверное, виднее.
Даже в такие минуты я верила. Водила пальцем по стене, описывая причудливые узоры, и ждала волшебный фургон, который увезёт нас в далёкие края. Там будут зелёные луга и много вкусной еды, которую не нужно будет делить на меленькие порции. Хотя нянечка, Галина Ивановна, говорила нам, что сразу голодным есть много нельзя, животы разболятся и умереть можно. По крупинкам и маленькими порциями есть нужно.
В сиротском доме мы пытались дружить, выживать вместе было проще, и умирать, видимо, не страшно. Так нас утешала баба Шура, воспитатель. Она ко всем относилась одинаково, даже к тем детям, чьих родителей расстреляли, или репрессировали, как врагов. У неё были большие гладкие ладони, я помню. Шура научила нас чувству коллективизма и товарищества. Странно, что в трудные моменты жизни эти чувства идут бок обок.
Машка Титова могла пить любую жидкость, даже мыльную воду. Милка ела снег, говорила, что он утоляет чувство голода. Я тоже пробовала. Снег казался мягким на вкус, таял свежестью на губах, отдавал ранним осенним морозом. Очень хотелось уехать отсюда.
Мы прижимались друг другу, как испуганные котята, озирались по сторонам. Нужно было ехать, все хотели. Словно находили в мыслях глоток упоительной свежести первого снега, живительный глоток надежды.
Я тру ладошки, прикладываю к окну, и на стекле остаются следы. Желание жить то появляется, то пропадает. Мне двенадцать. А на вид можно дать не больше восьми. Как и многим, здесь присутствующим. Отчаянно тру ладонями мокрое стекло, кажется, там виднеется силуэт бабушки с пирогами. Вот же она идёт и мама на скамейке во дворе, они ждут меня. Бабушка смеётся и машет мне рукой. Я готова бежать, лететь ей на встречу. К ним. Родным, которые волей судьбы остались где-то за поворотами времени, в водовороте судеб.
Когда пережидать бомбёжки приходилось уже весь день, нас переселили в подвал окончательно. Жили при свете лучины, днём выходили на балкон и смотрели на горящий Ленинград.
Костик, словно маленький пушистый зверек, прижимался ко мне, хватал за руку, в его синих испуганных глазёнках читалась паника.
-Таня, нас, что всех убьют?
-Нет, мы выживем.
-А почему они стреляют?
-Потому что они захватчики.
-А что такое захватчики?
-Это очень нехорошие люди. Но мы обязательно уедем отсюда.
-Куда уедем?
-Туда где спокойно.
-Где нет войны?
-Да. В тыл.
Я смутно представляла, как это будет, но Костика нужно успокоить. Он маленький. Ванька брал его на руки и уносил в подвал, подальше от жутких картин. Мы с Ванькой любили смотреть на авиационные бои, я, почему то в эти моменты думала о школе. Там часто устраивали соревнования на уроках физкультуры, разные эстафеты проводили, спортивные праздники. Я очень хотела в школу, освежить знания, всегда была хорошисткой и примером в классе.
Несмотря на трудности, детский дом был местом, где гарантированно кормили. Похлёбка из перемороженной капусты, тоненький в несколько миллиметров кусочек хлеба, пшённая каша. Наша ежедневная пайка. Тётя Шура раздавала еду и гладила наши маленькие стриженые головки.
-Ребята, дорогу через Ладогу открыли! Сегодня порции чуть больше будут. Ешьте, набирайтесь сил.
1942 год. Весна. Ветер пробирается под тоненькие пальто, запутывается в волосах. Нам сказали собираться в дорогу. Слушаю бьющие в темноту алого, от разрывов неба, зенитки. Кутаюсь в шарф. Жду. Как и все обитатели детского дома.
-Ребятки, скоро, скоро вам всем полегче будет. Поедем на Большую землю. А там, бог даст, и дальше доберёмся.
-Шура, а кто такой Бог?
Шура прищуривается, обнимает нас, целует. Собирается с мыслями.
-А это тот, кто на всех нас с небес смотрит.
-Что же он не видит как мы тут?
Милка смахивает слезу со щеки.
-Деточка, всё хорошо будет. Обязательно.
-А мне мамка говорила, что нет никакого Бога. Вымысел это.
Зойка нюхает хлеб. Она всегда так делает. Прежде чем съесть смотрит на кусочек хлеба, вдыхает аромат. Её мать работала в кондитерской. Упоительный ванильный запах булочек с марципаном. Зойка представляет, что хлеб та самая булочка. Она закрывает глаза, откусывает кусочек. Причудливые запахи смешиваются в нашем воображении. Я представляю бабушкин Цветаевский яблочный пирог. Только она умела его правильно готовить, только у него были такие вкусные края и такая сочная начинка. Я помню, как хватала пирог ещё горячим, обжигала язык, чувствовала вкус ещё не остывших от духовки яблок. А бабушка всегда смеялась. Бабушка…
-Хватит болтать дети, силы нужно беречь. Мы не можем знать наверняка, что выберемся из блокады, но мы должны верить. Путь не близкий предстоит.
Я верила, потому, что очень хотела снова попробовать Цветаевский яблочный пирог, купить его за любые деньги. И пусть будет даже не таким вкусным, как у бабушки.
Холодным весенним утром к сиротскому дому подъехали полуторки. Лишь забрезжил рассвет, воспитанники начали собирать скудные пожитки, и грузится в автомобили. Брали самое необходимое. Впереди ждала Дорога жизни. А уж оттуда путь пролегал в эвакуацию.
Шофера нервно курили, тётя Шура перекрестила нас. Я покидала место, ставшее мне родным, прощалась с детством. Внутри волнение и страх. Я прятала его в пальто, сжимая кулаки в карманах. Было сыро и мокро. Костик прижимался к Милке, как младший брат. Маленьких нужно было успокоить. Милка читала стихи, какие только могла вспомнить. Я не помнила ничего, мысли путались и разбегались в разные стороны. Связь с городом беззаботного детства окончательно разрывалась. Что ждёт впереди неизвестно. И от этой неизвестности кружилась голова…
У Финляндского вокзала нас застал артобстрел. Шура была здесь. В трудные времена она уже стала для нас ангелом хранителем. Шура быстро организовала детей, и мы укрылись от разрывов снарядов в убежище. Костик размазывал по лицу сырость. Сложно было сказать, что это, весенняя морось, или слезы.
-Таня, нас не убьют, Таня?!
-Ну что ты, нет, конечно. Нас ждёт Ладога.
-А там красиво?
-Очень.
-А туда куда мы приедем, будет красиво?
-Конечно.
-И конфеты туда привезут?
— Наверное. Для этого мы и едем.
Я не очень хорошо понимала, как и что будет, но за Костика чувствовала ответственность. Он был слабенький почти прозрачный, с тонкими голубыми ниточками вен на висках. Стриженая беленькая головка на тонкой шее. Я обнимала мальчика и старалась не думать, а просто пережить этот момент.
-Мы скоро поедем, Таня?
-Скоро, мой хороший. Совсем скоро.
По Дороге Жизни ехали молча. Берегли силы. Я вглядывалась в тонкую ледяную гладь и вдыхала морозный воздух. Холодало. Шел снег. Зима не хотела сдаваться весне. Нам это было на руку.
Шура тоже смотрела на лёд и всё время повторяла: «Хорошо всё будет, детки. Доедем. Доедем.» Повторяла, как заклинание. Мы доехали, под Ярославль.
Я увидела просторный дом с чистыми белыми ставнями и резным забором. Первая мысль от увиденного:« Жаль, моих родных здесь нет». Нельзя съесть бабушкин пирог и попробовать малиновое варенье с чаем, а мама не положит свою теплую ладонь на мою макушку.
Внезапный ком в горле, передо мной туман, кружится голова, я ничего не вижу, словно на голову бросили тяжелое одеяло, трудно дышать, приходится жадно глотать ртом воздух. Я выпадаю из этого мира, у меня безжалостно украли детство…
-Виктор Степанович у девочки анемия. Надо бы посмотреть. Их два дня назад из Ленинграда привезли, — слышится чей- то голос.
Я открываю глаза. Веки становятся тяжёлыми, хочется их поскорее закрыть и провалится в беспамятство. Ничего не чувствовать и не хотеть. Что со мной? Ноги, кажется привязаны. Пытаюсь понять, но наваливается слабость, давит на грудь так, что слышны удары сердца. Они отдают набатом в уши, пульсируют в висках.
Я хватаю его за руку. Если это можно назвать так, больше похожее на попытку протянуть ладонь, схватится ею за мечту. Он добрый, с тонкими музыкальными пальцами, светлым лицом, сосредоточенным взглядом зелёных глаз, человек в белом халате. Тонкая струйка слезы ползет по щеке. Я предательница. Больше всех верила и сломалась
— Ну, ну. Ничего не случилось. Дорога была длинная, просто ты устала. Как тебя зовут?
— Аааня.
-Аня?
-Тааня
-Танюша. Вот и отлично. Будем лечиться.
-Бу…
Слегка киваю головой, на остальное просто нет сил. Хочется закрыть глаза. Слышу голос, такой далёкий, он вещает, откуда — то из коробки с ватой. В таких коробках хранят новогодние ёлочные игрушки.
-Спи, Танюша, поспи.
Я видела маму, её силуэт был слегка размыт, но я точно знала, что это она. С мамой у меня всегда была тесная взаимосвязь. Мы могли чувствовать друг друга на расстоянии и, чем больше было расстояние, тем сильнее канатами нас держало. Я понимала, мама далеко, даже уже не в этом мире.
Мы наряжали ёлку, где-то там, до войны. Мама показывала мне стеклянные шары с синими птицами и рассказывала сказку, что эти птицы исполняют желания. Образы родных то появлялись, то пропадали. Мама улыбалась, её лицо становилось всё больше и больше размытым. Я махала ей руками и кричала, чтобы она не уходила.
-Аааа…
Зелёные глаза человека в белом халате смотрели на меня очень внимательно.
-Ну как у нас дела, Танюша?
-Мама не придёт, мама не придёт.
Мой голос казался сдавленным, словно на шею петлю набросили.
-Танечка, ты же сильная девочка. Чтобы выздороветь, нужно взять себя в руки. Ты же пионерка.
Я не хотела быть сильной, я устала. Я хотела попасть в ту сказку, где мы всей семьёй наряжаем ёлку. В этом мире я не видела места для себя, одну беспросветную черноту. Даже в белом доме с резными ставнями мы — все, кто приехал, были чужими.
-Я не хочу. Я хочу туда, где нет войны.
-Здесь нет войны. Любые войны рано или поздно заканчиваются. Понимаешь, в лечении любой болезни нужно желание человека и его вера в лучшее. А то, как получается, я стараюсь, а ты не хочешь выздоравливать.
Он улыбался глазами, так умели папа и брат. И я тоже умела, когда — то. Он гладил меня по голове, держал за руку. Я не могла подвести доктора. Я всегда была очень ответственной девочкой.
-Я буду стараться.
-Ну вот, так-то лучше. А чтобы стараться тебе было не скучно, я тут тебе одного приятеля принёс.
Он достал из пакета тряпичную куклу. Человечек в коротенькой курточке, в синем берете и башмачках. На курточке вышиты узоры и пришиты пуговицы.
-Это мне?
-Тебе. Я у него всё буду спрашивать про тебя. Хочешь ты выздоравливать, или нет.
Я пробовала улыбаться. И подумала о Костике. Как он?
-Как назовёшь?
-Не знаю. Костик.
-Ну, Костик у тебя уже есть. Мальчонка вон уже и ходить пытается и щёчки порозовели. А ты тут лежишь и не знаешь. Спрашивал про тебя.
-Тогда Андрюшка.
-Ну, это другое дело. Андрюшку с тобой оставляю, под твою ответственность.
Он ещё раз улыбнулся и пошёл. Остановившись в дверях, задумался на время.
-Танюша, ты должна жить.
Я подумала о Костике. Он тоже хочет, чтобы я была здорова. Даже спрашивал про меня. И врач этот зеленоглазый. И другие ребята. А сон, это просто сон. Грустное воспоминание о том, что моё детство украли.
Медсёстры начали вливать в меня какие — то лекарства. Было неприятно. Но я держалась. Терпела и обнимала тряпичную куклу.
Я рассказывала тряпичному Андрюшке о том, как каталась на качелях во дворе, а бабуля не могла меня дозваться. Удивляло, что я начинала забывать некоторые детали, всё стиралось временем. А может я тогда была слишком маленькая и не умела ещё обращать внимания на детали, ну разве что на новогоднюю ёлку и стеклянные шары….
Книга издана при поддержке Международного союза писателей им. св. Кирилла и Мефодия.
Автор публикации
